Рубрика: Жизнь птиц у нас дома

БОРИС-ПТИЦЕЛОВ

Человек лет 50 , очень высокого роста, сильно сутулившийся (как часто бывает с высокими людьми), с густой, всегда всклокоченной, росшей почти от самых глаз темно-рыжей бородой, мрачного вида, одевавшийся всегда в заплатанный вдоль и поперек коричне­вый пиджак, ходивший зимой в не по ногам больших сапогах, а ле­том в огромных чувяках — таков был облик одного из моих друзей ранних детских лет — Бориса-птицелова или Бориса-точилыцика, как называли его у нас в городе. С мрачной внешностью Бориса как-то не вязались его светло-голубые глаза, смотревшие из-под густых и всегда нахмуренных бровей, и добрая улыбка, иногда оза­рявшая его суровое лицо…

Познакомился я с Борисом случайно и, конечно, на «птичьей» почве. Было мне лет 8—9. Все свои правдой и неправдой накоп­ленные гривенники и пятиалтынные я тратил на птиц. У меня были подбитые из рогаток щеглы и зеленушки, покупаемые мной у знако­мых ребят, и моя гордость — самец вьюрок, собственноручно пойманный мной в западню. Клетки с моими птицами летом висели в светлом дровяном сарае во дворе дома, где мы жили. Однажды я, накормив своих птиц, сидел на козлах для пилки дров и любовался ими. На дворе какой-то точильщик точил ножи для кухни и ему

■ понадобилось зайти в сарай, чтобы взять для той же цели топор.

; Увидев меня и моих птиц, Борис (это был он) стал расспрашивать меня о том, где я взял птиц, а потом заявил, что мои птицы чепуха, & а вот у него есть птицы куда лучше, березовые и ольховые чижики У (я даже не знал, что это значит), кричащие перепела, скворец £ и дрозды. К этому Борис добавил, что собственно хахе (так на — I; зывают на Кавказе вьюрков) и рейчиков (зеленушек) и держать в ] клетке не стоит — такая это дрянь. Осмотрев двух моих щеглов,

* Борис сказал, что у них нет ни одного шестерика (опять я не понял,

* что это такое). Этот солидный высокий дядя, так хорошо знающий I’; птиц и понимающий в них толк, сразу же очаровал мое детское |>!: сердце, и я с трепетом спросил точильщика, можно ли зайти к нему _|г, посмотреть его березовых чижиков и не продаст ли он их? Борис Щ улыбнулся (лицо его сразу же потеряло свою мрачность), сообщил, мне свой адрес, сказав, что бывает дома только по вечерам, а продаст

Он птиц или нет — «поговорим у меня в хате».

На следующий день вечером я попросил баловавшую меня бабушку проводить меня к точильщику. Точильщик жил на самой Щ окраине города, у выгона, на слободке, называвшейся Шалдоном.

ТХ Квартирка Бориса (я уже знал, что его зовут так), состоявшая из % двух низеньких комнат и коридорчика перед ними, помещалась в 4; глубине длинного грязного двора. Первое, что поразило меня, I, когда мы пришли к Борису,— было количество птиц, каким-то обра — зом помещавшихся на ограниченном донельзя пространстве его квартиры. Один угол коридора был отгорожен проволочной сеткой, | там были устроены гнезда и помещалось с десяток различных го — ■£= лубей. Здесь же висел большой садок, а в нем уныло стонала пара египетских горлиц. На потолке коридора было развешено несколько клеток с перепелами, клетки были обтянуты веревочной сеткой. Но % самое основное было в комнатах.

/ На окнах и стенах, везде, где было возможно, помещались "’птицы. Маленькие, средние и большие клетки вмещали щеглов, чи — V’ жей, несколько черных и одного певчего дрозда и здесь же были какие-то незнакомые мне маленькие птички. У окна стояла боль — % шая клетка, а в ней целый выводок птенцов черных дроздов. Русская печь, не топившаяся летом, была снаружи прикрыта рамой с натя — ;1! нутой на нее сеткой, а в печке бегало несколько едва начинавших оперяться перепелят. Моему восторгу не было границ! Я никак

Не ожидал, когда шел к Борису, увидеть такое количество заме­чательных птиц!

Борис, бывший дома, в момент нашего прихода был занят вы­пиливанием из воловьих рогов гребешков. Приветливо встретив нас, он показал мне все свое птичье хозяйство с видимым удоволь­ствием. Мне особенно понравились маленькие незнакомые мне птички — коричневато-черного цвета с черными грудками и голов­ками и с ярко-красными «шапочками» на лбу и темени. Это и были березовые чижики. (Позднее я узнал, что правильное название их — корольковые вьюрки.) Ольховыми чижиками Борис называл обык­новенных чижей.

Осмотрев птиц, я попросил Бориса продать мне одного бере­зового чижика. Цена чижика оказалась 1 рубль, у меня же было всего 70 копеек, я готов был уже разреветься из-за невозможности этого приобретения, но бабушка, видимо ожидавшая такого ре­зультата нашего посещения, ссудила мне недостающие 30 копеек, и я сделался обладателем прекраснейшей птички, кормить которую, по словам Бориса, надо было только маком. Мне, конечно, очень бы хотелось купить себе и других птичек, но финансовые ресурсы у меня были скудны, дома у меня не было клеток, и пришлось ограни­читься пока одним березовым чижиком. Борис рассказал мне, что этих чижиков ловят в горах по Военно-Грузинской дороге, что лето — не сезон для ловли птиц, что сейчас у него остались толь­ко птицы, пойманные ранней весной и зимой, а «вот осенью будет продаваться много птиц на базаре, в базарные дни». Последнее сообщение было для меня очень приятной новостью, я никак не мог предполагать, что птичек можно приобретать так просто «на ба­заре» и пойманных, а не подбитых из рогаток.

Мой первый визит к Борису указал мне дорогу к нему, и я стал его постоянным посетителем. Борис жил более чем бедно. Его семья состояла из очень несимпатичной мне жены (горькой пьяницы) и трех детей, совсем неинтересных для меня и весьма болезненных на вид. Официально Борис был точильщиком, гребешочником и заливалыциком старых галош. Эти многообразные занятия давали ему весьма скудный заработок, необходимый и для прожиточ­ного минимума и для содержания семьи, в которой единствен­ным работником был он. Борис занимался официальными профес­сиями лишь тогда, когда для ловли птиц был «мертвый сезон» (т. е. позднюю весну и часть лета), все же остальное время года он. посвя — щал птицам.

Осенью и зимой тайником, а главным образом клеем, он ловил чижей, корольковых вьюрков и других птиц, весной крыл сетью пе­репелов, летом выкармливал дроздов. Большого приработка ловля птиц Борису не давала, но, конечно, основой его бюджета была не точка ножей, ножниц, а птичья ловля. В этом отношении осо­бенно много для Бориса значили дрозды. В нашем городе была большая колония иранцев, занимавшихся торговлей фруктами, зер-

Ном, мелкой бакалеей и пр., бывших страстными любителями птиц. Борис был у них постоянным поставщиком и за поющего черного дрозда купцы-иранцы, не торгуясь, платили от 4 до 8 рублей за штуку, т. е. сумму весьма значительную, равняющуюся недель­ному заработку Бориса. Занятие ловлей птиц и уход за ними, помимо материальных интересов, было у Бориса и любимым делом. Ко­нечно, он любил своих птиц и никому из своей семьи не позволял притрагиваться к ним. Его бедность не позволяла ему комфорта­бельно обставлять жизнь его маленьких друзей, но бедный то­чильщик часто урывал у себя жалкие гроши, чтобы купить своим / птичкам стакан мака или фунт изюма.

В начале знакомства с Борисом я не мог понять неприятного, с моей точки зрения, поведения моего нового друга, готового продать каждую птицу, если за нее дают приличную цену. (Выросши и по — умнев, узнав условия борьбы за жизнь бедных ремесленников того времени, я перестал этому удивляться.)

В отношении мастерства ловить птиц Борис был не особенно силен, уступая в этом некоторым другим нашим птицеловам, но он отличался упорством, наблюдательностью и умением поймать первым птиц, появляющихся весной. В ловле перепелов и вскарм­ливании дроздят у нас в городе соперников и конкурентов Борис не имел. Он знал птиц, знал хорошо, но как-то наивно. Эта наив­ность сделалась мне понятной, конечно, позднее. Например, он был безусловно уверен в том, что качество пения щеглов зависит от количества белых крайних рулевых перьев в их хвостах. Так объ­яснилось мне мое недоумение в отношении щегла-шестерика. Ще­глы назывались четверики (по 4 белых руля), шестерики (по 6) и восьмерики (по 8). Обыкновенно белых рулей у щеглов 4, реже по 6, и 8 встречается очень редко. Борис считал, что качество пения чижей (ольховых) зависит от величины черного пятнышка у них на подбородках и т. д., но при всем этом он прекрасно отличал птиц по пению, умел ловить прилетающих весной скворцов и идеально вабил перепелов.

Настала осень. Как и говорил Борис, в базарные дни на рынке начали появляться в продаже птицы, и я через Бориса познакомился и с другими нашими птицеловами. Скоро мое птичье хозяйство по количеству стало не меньшим, чем у Бориса, а по разнообразию обогнало его.

Посвящая очерки моим друзьям-птицеловам, я с глубоким ува-

* жением отношусь к памяти «точильщика» Бориса и многих других настоящих знатоков птиц, имена которых остались никому неиз­вестными, но которые знали нашу природу, понимали и любили ее.

АЛЕКСАНДР ГРИГОРЬЕВИЧ КОМПАНИЕЦ

«Войдите!» На мое приглашение в кабинет зоологии Северо — Кавказского педагогического института в г. Владикавказе, где я ра­ботал, вошел худощавый молодой человек с тонкими чертами лица, в больших очках с черной роговой оправой. Подмышкой у него была маленькая клетка с какой-то птичкой и завернутый в газету портативный лучок-самолов.

— Моя фамилия Компанией,— отрекомендовался мне он,— я из Харькова, большой любитель птиц и сам заядлый птицелов, обра­щаюсь к вам по рекомендации профессора В. Г. Аверина с просьбой помочь мне достать здесь у вас корольковых вьюрков и других кав­казских птиц…

Так произошла летом 1934 г. моя первая встреча с А. Г. Компа — нийцем, сделавшимся очень скоро, несмотря на дальность расстоя­ния, разделявшего нас, одним из самых моих близких мне по духу друзей.

С первых дней знакомства Компанией стал глубоко симпатичен мне своими замечательными человеческими качествами. Удиви­тельная скромность, переходящая в застенчивость, душевная до­брота, какое-то болезненное желание сделать приятное окружа­ющим, и довлеющая над всем, безграничная любовь к птицам — вот, что привлекало к нему людей, знавших его. Надо было видеть, как он, думая, что его никто не слышит, разговаривал с птицами, придавая своему голосу с грудным тембром особенную мягкость.

Из рассказов Компанийца о себе я узнал, что он работает в сель­скохозяйственном институте (кажется, хотя, возможно, я и оши­баюсь) ассистентом, что его специальность — вредители лесных

■ культур, но что его основным занятием, которому он отдает все силы и всю свою энергию, является работа в Харьковском дворце пионе­ров. Занимаясь с ребятами, он учил их ловить птиц, наблюдать их жизнь в природе и дома, делать клетки и садки, ухаживать за пой­манными птицами в живом уголке дворца и т. д.

Спустя некоторое время я получил от Александра Григорьеви­ча из Харькова письмо, и между нами завязалась оживленная пере­писка; конечно, основной темой были птицы. Осенью и в начале зимы наловить корольковых вьюрков под Владикавказом было нетрудно, я был тогда физически вполне здоров и мог весь свой досуг посвящать любимому делу — ловле птиц. В результате из Влади­кавказа в Харьков поехали корольковые вьюрки, горные чечетки, кавказские снегири, альпийские горихвостки. От Компанийца вза­мен шли ко мне чижи, снегири, чечетки, певчие и черные дрозды И т. д.

Кроме вопросов, связанных непосредственно с отправляемыми Нами птицами, Александр Григорьевич очень подробно писал мне о своих занятиях с пионерами — деле, которым он увлекался по мень­шей мере так же, как и птицами. Я узнал, что он рисует и подбирает материалы для школьных таблиц по охране птиц, руководит в Харь­кове «днями птиц»; пишет инструкции для школ Украины по органи­зации содержания птиц в живых уголках. Вместе с харьковскими пионерами он каждый выходной день, невзирая ни на какие атмо­сферные условия, ездил за город ловить птиц. *Его любимой снастью, которой он владел в совершенстве, был тайник, и по моей просьбе он написал мне подробнейшее наставление о правилах пользования, этим орудием ловли. Эти постоянные поездки на слабое здоровье Александра Григорьевича оказывали вредное влияние, он постоянно болел, но и полубольной, если узнавал, что начинается весенний пролет варакушек и соловьев, не мог усидеть дома.

Окружавшим его лицам он мог казаться чудаком, человеком не от мира сего, благодаря его страсти к птицам. Однажды я, будучи в

А,’ ч1 7*

Москве, предварительно договорился с Александром Григорьевичем, что на обратном пути на Кавказ, при проезде через Харьков, я при­везу ему из Москвы ряд птиц, интересующих его, а он в Харькове снабдит меня теми, которых я хотел бы иметь. В Москве, остано­вившись у одного из своих друзей-зоологов, я получил телеграмму следующего содержания: «Три клеста необходимы, интересуюсь свистовой гайкой, желателен свиристель, достал варакушек, воз­можны юлы». Воображаю недоумение телеграфистки, передававшей эту телеграмму, если даже и зоологи долго не давали мне покоя «свистовой гайкой!»

В своих немногочисленных научных работах Александр Гри­горьевич проявил себя тонким наблюдателем, знатоком птиц, заме­чательно упорным и настойчивым исследователем-экологом, брав­шимся за выяснение сложных вопросов биологии птиц и талан­тливо их разрешавшим. Работы Компанийца посвящены количе­ственному учету гнездящихся птиц, выяснению территорий гнездо­вых ареалов отдельных видов, взаимоотношениям между птицами одного и разных видов в биотопах, распределению гнездящихся птиц внутри биотопа и т. д.

Молодой орнитолог, подававший большие надежды, ученый, натуралист и тонкий наблюдатель природы, птицелов А. Г. Компа­нией безвременно умер в годы Великой Отечественной войны. Вспо­миная Александра Григорьевича, дружба с которым у меня была главным образом почтового порядка, перечитывая содержательные, наполненные описаниями птиц и их ловли, страницы его писем, я, работая над книгой «Жизнь птиц у нас дома», посвящая эти очерки друзьям птиц, вместе с птицеловом-ученым М. Н. Богдановым, рядом с А. Н. Промптовым, отдававшим всю свою сознательную творческую жизнь исследователя птицам, говорю и о скромном и застенчивом молодом человеке, талантливом учителе харьковских пионеров и школьников, мастере и кудеснике в искусстве ловли птиц, экологе-натуралисте А. Г. Компанийце, любившем птиц страстно и с энтузиазмом.

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ ПРОМПТОВ

В начале 1923 г. на заседании зоологического семинара Мос­ковского университета, устраиваемого проф. Г. А. Кожевниковым для студентов-зоологов, мы слушали доклад краеведа-орнито — лога, приехавшего из провинции и рассказывавшего о своих на­блюдениях над птицами. Мое внимание привлек невысокого роста, заметно сутулившийся, болезненного вида студент с высоким чистым лбом и с проницательными задумчивыми глазами, си­девший напротив меня.

Доклад был неинтересен, он изобиловал фантастикой, в нем было мало фактов и много всем известных истин. Студент слу­шал докладчика внимательно, что-то записывая в блокнот, а при латинских погрешностях краеведа едва заметная улыбка сколь­зила по его тонким губам. По окончании доклада, никаких пре­ний не вызвавшего, так как спорить было не о чем, после того как Г. А. Кожевников и краевед удалились, наша группа сту — дентов-орнитологов, собравшись кучкой, предалась злословию; незнакомый студент, прислушиваясь к нашим насмешкам, вста­вил и несколько своих очень ядовитых и метких суждений…

Этим студентом был А. Н. Промптов, который стал через несколько лет одним из замечательных советских натуралистов — орнитологов. В своем днернике, датированным 1914 г., шестнад­цатилетний Саша Промптов, бывший тогда гимназистом в Ко­строме, пишет: «Птиц завел осенью 1914 года. Было скучно и захотелось подержать в клетке. Вот как случайно находится при­звание! Купил на 80 копеек парочку чижей… Зимой ловил сне­гирей и больших синиц».

Первые, случайно купленные чижи, так же как и первая за­меченная в зимний период М. Н. Богдановым синица, сделали из А. Н. Промптова орнитолога, натуралиста, птицелова. К своим занятиям по изучению птиц Саша с самого начала относится серьезно и внимательно, отдавая им свой досуг. Вначале по-лю­бительски, без определенного плана, Саша наблюдает за птицами и старается оформить свои наблюдения. Природа, краски осени, наступление весны, осязаемое не в городе, а в лесах и в широ­ких приволжских лугах, чаруют впечатлительного юношу и все сильнее и сильнее увлекают его.

Регулярно Саша ведет дневники своих наблюдений, описы­вает все, что кажется ему интересным. Однако для него, увле­ченного новым открывшимся ему миром, миром природы и птиц, живущих в природе, протокольных дневниковых записей недо­статочно. Часто здесь помещаются стихи, в которых ярко ска­зывается чувство природы, присущее только истинным натура­листам,

«Я пишу лишь о природе,

О весне и о былом,

Чтоб отпор был злой невзгоде,

Чтобы вспомнить мог о чем.

Не писать же я не в силах.

Для меня стихи — дневник.

В нарисованных картинах Вспомнишь прошлое на миг»…

По окончании средней школы Промптов поступает в Московский университет. В университете, в лабораториях, слушая лекции М. А. Мензбира и других крупнейших русских зоологов, работая сам много и неустанно, Саша из орнитолога-любителя превраща­ется в серьезного натуралиста.

Всех, знавших Промптова, поражало, как он, при его состоянии здоровья, мог производить трудные орнитологические исследования, требующие прежде всего постоянного и напряженного движения. А. Н. Формозов справедливо отмечает, что Саша Промптов для преодоления своей слабости выработал особый, только ему одному свойственный стиль орнитологических исследований, особую техни­ку работы. Саша ездил на экскурсии на велосипеде либо совершал их в лодке. «Трудность развернуть орнитологические работы в «ши­рину» заставила заботиться о «глубине», и это был очень плодо­творный путь».

Огромная усидчивость, способность к труду и углубленным за­нятиям — отличительные качества Александра Николаевича — по­могли ему сделаться широко образованным биологом. Он был серь­езно эрудирован в вопросах общей биологии, эволюционной мор­фологии, селекции, физиологии и т. д. «Но одна большая тема, окра­шенная яркой привязанностью, глубокой любовью, пожалуй, даже страстью, проходит через всю его жизнь. Эта тема — изучение птиц». Промптов изучает не анатомию, не морфологию птиц, не их перелеты, не их способность к приспособлениям,— нет, он изучает все, что касается птиц.

«Все птицы в природе связаны между собой. Иногда трудно заранее даже предположить, какие биологические соотношения могут обнаружиться между бесполезной птицей и полезной или вредной»,— пишет он. После встречи с Промптовым на заседании зоологического семинара, я познакомился с ним.

Окончив университет, ученый начал работать на Звенигородской биологической станции университета и проделал ряд дальних зоологических экспедиций (на Урал, в Крым). Этот период позво­лил ему полностью овладеть методом полевых зоологических ис­следований. Во время работы в Звенигороде у него развивается убеждение, что объяснить целый ряд моментов биологии птиц можно только путем точно поставленных экспериментов, т. е. мето­да, совершенно не разработанного орнитологами. Занимаясь этим вопросом, он постепенно, шаг за шагом, пришел к своей основной работе — к экспериментальным исследованиям биологии птиц и сделался в этой области непревзойденным мастером.

Но, экспериментируя над своими птицами, Промптов никогда не считал их только подопытными объектами — в каждой из них он видел резко выраженную индивидуальность, которая страдает и радуется, каждая нуждается в любви, в заботливом уходе. Это чувство объясняет его никем не превзойденное умение выкармли­вать птенцов самых разнообразных, не выкармливаемых ранее в неволе птиц.

Помню однажды, приехав в Москву, я зашел к нему (он рабо­тал тогда на Звенигородской биологической станции). Раньше я

У него не бывал. Жил ученый в одном из переулков Арбата. В ком­нате были птицы и книги. Казалось, что человеку поместиться не­где. У двери, против окна, стояла большая, с куполообразным ч верхом, клетка, а в ней взрослая выкормленная Промптовым ку — кушка. На письменном столе, заваленном книгами и рукописями, т; в цельнометаллической клетке, поднимая своей «кивер», прыгала синица-гренадерка, приветливо чирикающая, в другой клетке тихо насвистывал малиновый щур. На окнах были клетки с лесным коньком, с маленькой синичкой (московкой), с зарянкой, с солидно державшим себя снегирем и с чижами. Когда Александр Николае­вич обращался к своим птицам, у него менялось выражение лица и д. в голосе появлялись какие-то совершенно особенные, задушев — V ные интонации. Большинство птиц Промптова были взяты из гнезд птенчиками и выкормлены им. (Если кто-либо из вас пробовал Ф-‘когда-либо выкармливать птенцов, тот знает, как много надо ак — »1 куратности, настойчивости, труда, внимательности, а главное, знания птиц и любви к ним, чтобы вырастить маленького беспо — мощного птенчика.)

Но не только к птицам он относился с доброжелательностью, Щ благодушием и вниманием. Как у каждого человека, близко обща — ■ф ющегося с природой, у Промптова были развиты чувства товари — 1? щества и желание помочь всем окружающим его людям, сделать им, у; приятное. Помню, живя в далекой провинции, я неоднократно й не — X умеренно, зная болезненность Промптова, обращался к нему с различными просьбами: то помочь мне достать в Москве какую — нибудь птицу, тот или иной редкий корм для птиц, то разыскать ; литературную справку. В ста случаях из ста возможных я сейчас же ^ получал просимое и до сих пор чувствую себя неоплатным (увы!

Теперь навсегда!) его должником. Александра Николаевича любили у и стар и млад, к нему шли и за советом и за моральной и мате — г : риальной поддержкой. Он вел большую переписку с юннатами, обра — 4., вдавшимися к нему по всем вопросам, касающимся птиц, их биоло — гии, ловли, методике наблюдения за ними, и ни одно письмо, как бы он ни был занят, не осталось без ответа.

4 В 1940 г. Александра Николаевича пригласили для работы в <; физиологическую лабораторию имени старейшины физиологов мира академика И. П. Павлова в Колтуши. Здесь в полной мере могли развернуться его таланты и знания. Прекрасная обстановка для научного исследования, оборудованные вольеры для содержания подопытных птиц, необходимые для сложных экспериментов ассигнования, дружный и спаянный высококвалифицированный кол — . яектив позволили ему произвести ряд новых исследований, до него 4;„/Не удававшихся никому из ученых. Стоит хотя бы упомянуть, что у Промптова в Колтушах, в условиях неволи, свободно размножались Все наши обычные птицы — от чижей до полевых жаворонков ж. И коньков. Здесь он провел многие свои блестящие эксперимен-

Цты*

Этот период жизни и работы ученого ярко охарактеризован академиком Л. А. Орбели: «Имея огромный опыт преподавания био­логии, исследовательской и наблюдательской работы в области ор­нитологии, практически владея методами наблюдения птиц в приро­де и содержания их в неволе, Александр Николаевич пришел в институт физиологического направления, быстро усвоил идейную сущность учения И. П. Павлова и начал создавать новую главу фи­зиологии высшей нервной деятельности. Его исключительное чутье экспериментатора и неудержимое стремление к анализу явлений природы дали ему возможность внести существенную лепту в дело понимания взаимоотношений наследственных и благоприобретен­ных форм поведения, богато и четко представленных у птиц».

Настал тяжелый для нашей Родины 1941 г. Началась война. Пожалуй, любовь, настоящая любовь натуралиста к его работе была проявлена ученым в этот период особенно ярко. В годы блокады Ленинграда, из занесенного снегом пригорода, обстреливаемого артиллерией, при частых воздушных налетах, из Колтушей в город, пешком для обмена части своего скромного пайка — пшена на кана­реечное семя для своих лабораторных птиц, прихрамывая, с му­чительно болящей ногой, ходит Александр Николаевич. В лабора­ториях осажденного немцами города холодно, нет освещения, скромный паек заставляет систематически недоедать, но натуралист и энтузиаст науки не прекращает своей интенсивнейшей работы.

Советская, русская орнитология может гордиться рядом блестя­щих имен, поставивших ее на одно из первых мест в мировой науке: П. С. Палласом, М. А. Мензбиром, П. П. Сушкиным, С. А. Бутурли­ным и многими другими. Но для всех этих ученых птицы были лишь объектами исследования, животными организмами, изучению которых стоит посвятить жизнь, чтобы найти истину. Для А. Н. Промптова птицы были не только объектами, но и близкими, дорогими друзьями. С птицами Александр Николаевич жил бок о бок, на них бросил свой последний взор, и птицы приняли его по­следний вздох…

МОДЕСТ НИКОЛАЕВИЧ БОГДАНОВ

Раннее зимнее утро в сельце Каменке недалеко от Сызрани «в новом домике, построенном около прадедушкина сада», от голоса отца: «Зима пришла!» проснулся мальчик.

«Пинь, пинь, таррарах! — звонко раздалось за окошком.

Прямо против окна были сложены дрова. Быстро поверты­вая хвостиком, встряхивая крылышками, на дровах вертелась прехорошенькая птичка. Все движения ее были порывисты, бы­стры, неожиданны. То она юркнет между поленьев, то вскочит наверх, взмахнув крылышками, повернется из стороны в сторону; порхнет неожиданно вниз; клюнет раз, другой щепочку; гля­дишь, снова на поленнице, повернулась, подпрыгнула и уже на заборе; а там порхнула и след ее простыл.

Ждать-пождать — нет птички. Я бегом к отцу. Рассказываю ему о диковинной птичке.

— Какая же она собой?

— Брюшко, говорю, желтенькое, а посередине черный ремень До горлышка. Щеки белые. На головке черная шапочка. Спинка зелененькая.

— Эка невидаль. Это простая, обыкновенная синичка. Такие ли есть в лесу».

В тот же день мальчик — М. Н. Богданов — получил от плот­ника Михайлы в подарок простую деревянную ловушку для птиц — слопцы. «Прошло много лет с тех пор, но и теперь я с благодарностью вспоминаю Михайлу за его незатейливый пода­рок. Много после того я получал подарков, и дорогих и дешевых, но ни один из них не имел такого значения, как слопцы, под­несенные мне Михайлой»… Эти слопцы сделали из мальчика птицелова.

Вскоре мальчик переехал к бабушке в Симбирск. В Сим­бирске он познакомился с птицеловом Парфенычем — «пти­целовство было для него, действительно, искусством». У Пар — феныча мальчик научился азбуке ловли птиц, но искусству ловли можно научиться только если за птичкой «следить целые дни, потерпеть не раз неудачу, а все-таки поймать!». «Читайте и на­блюдайте, а наблюдая птиц, думайте да гадайте, как лучше ловить их»… И Богданов постиг эту науку. «Много видел я птиц, много ловил их… много собрал сведений об их житье-бытье на широком просторе земли русской и в чужих странах; но никак не могу оторваться от этого дела». И все это он изучил само­стоятельно, «не тот мастер, кого выучили, а тот кто сам вы­учился».

Прошло 2—3 года. Богданов учится в Симбирской гимназии. Но основное занятие, которому отдает он все свои помыслы, весь свой досуг — ловля птиц в симбирских фруктовых садах, растущих на высоком берегу Волги. Эти ловли — самые яркие воспоминания отрочества. Постепенно ловля птиц для него ста­новится не только развлечением. Наука о птицах — серьезная, нужная и любимая наука, и ей он собирается посвятить всю свою жизнь. «В жизни птиц столько интересного, что они будут привлекать к себе ученых, пока существуют на земле люди и птицы». Не только одна ловля птиц воспитывала зоолога-нату — ралиста, скоро дополнять ее начинает и охота. Гимназия окон­чена. Модест Николаевич — студент-естественник Казанского уни­верситета, он много работает, много наблюдает, изучая птиц Средней Волги.

…Годы, не останавливаясь ни на секунду, идут чередой. Уже окончен университет и изучена жизнь птиц Поволжья, Богда­нов — сформировавшийся ученый-натуралист, имеющий ученую степень, его ценят собратья-зоологи, его любит молодежь. Но новая дума гнетет пытливый ум. Кавказ изучен в отношении птичьего населения недостаточно. Богданов едет туда. Он соби­рает животных, коллекционирует птиц, наблюдает природу чу­десной и разнообразной страны, постоянно в разъездах, верхом и в кибитках, молодой натуралист хочет побольше увидеть и узнать… Но «погибельный Кавказ». не хочет отдать чужаку —

Волжанину своих тайн. «Я налегке отправился в научную ре­когносцировку на Черноморское побережье… берегом, делая по пути боковые экскурсии в ущельях, достиг Вардане. Воз­вращаясь тем же путем, на перевале, я схватил жестокую ли­хорадку. Почти в беспамятстве довезли меня казаки, поддержи­вая на седле, как мешок, до Даховской. Здесь хина и уход Сайфуллы скоро прекратили лихорадку; но увы! вся коллекция, собранная на Черноморском берегу, была где-то забыта каза­ками; даже записная книжка потерялась»… Не вполне оправив­шись от малярии ученый переехал для работы теперь уже к Каспийскому морю, в село Тарумовку. «Недолго мне пришлось поработать тут: ночная сиденка на рисовом поле, ради кабанов, рернула мне лихорадку», и ученому пришлось покинуть Кавказ. Неудача не останавливает Богданова. Через 2 года он едет в мало изученные арало-каспийские степи.

Ученый, всю свою жизнь посвятивший изучению природы птиц России, одним из первых биологов связавший среду оби­тания с животными, не мог остаться незамеченным: его при­глашают в Петербургский университет.

«Он принес в университетскую аудиторию свою неизменную любовь к природе и к ее исследованию. Жизнь зверей и птиц, а в особенности жизнь птиц со всеми ее природными условия­ми, раскрылась перед его молодыми слушателями во всей теп­лоте искренней и глубокой привязанности, и эта привязанность не могла не увлечь жаждущих знаний и жизни сердец. Они жадно ловили горячее, красивое слово профессора, и вскоре он &тал их любимым учителем и товарищем»,— пишет об этом пе­риоде жизни Богданова проф. Н. П. Вагнер.

Чтение лекций, обработка материалов, занятия капитальной монографией по орнитологии России, камеральная рабрта не могли полностью поглотить кипучую энергию ученого. По-преж — нему, страстный птицелов и охотник, он в короткие месяцы отдыха у своих родных все время посвящает исследованиям природы.

Встречаясь во время своих путешествий с многими людьми, преподавая в университете, Богданов увидел, что молодежь со­всем не знает природы. Ученые сочинения непонятны массовому читателю, недоступны детям, и часто русские дети «гораздо больше знают об иностранных зверях, чем о нашей домашней мыши». Детская литература о животных в России исключи­тельно переводная. «Переводные рассказы могут быть хороши, научны, точны, но… в них чего-то недостает. А недостает вот чего. У каждого народа своя культура, свои взгляды на при­роду, в каждой стране свой склад жизни, свои особые отно­шения между человеком и животными. Все это неизбежно от­ражается в рассказах о природе и животных». Он решает воспол­нить этот пробел.

Сперва в детских журналах, а потом и отдельными книж­ками, он выпускает свои замечательные очерки «Мирские захре­бетники» и «Из жизни русской природы». В этих очерках глав­ное место принадлежит птицам, но птицы у Богданова везде и всюду рисуются на фоне русской природы, которую он так понимал и так любил! «Я не художник по ремеслу. Но та же природа научила меня уважать искусство, потому что я видел искусство там, где трудно его допустить».

Его описание русской природы, ее сезонных изменений, ее примет вряд ли может кем-либо быть превзойдено. Эти описания, по моему мнению, одни из лучших имеющихся в нашей худо­жественной литературе: «Отлогие склоны поросли мелколесьем; зеленый луг расстилался по дну долины, а посреди его при­хотливо вилась маленькая, но быстрая речушка; ивы и ольхи теснились по ее берегам; кое-где по луговине засели рощицами заросли тех же ольх, ив и тополей, словно садики. Синели местами озерки, обросшие по берегам тростником и кугой; кое-где полосками тянулись различные болотинки — сухие, коч­коватые, водянистые.

Такие долины производят чарующее впечатление на каждого. Вид сжатых полей утомляет глаз однообразием, а тут зелень, вода, лес и кипучая жизнь: на лугах, на болотах и озерках, по берегам речки, в кустах и в лесочках сновали различные птицы — утки, кулики, гагары, скворцы и много, много других».

Усиленная работа, постоянное напряжение подорвали организм Модеста Николаевича. «Организм не вынес постоянных трудов, тяжелых степных путей и жестокой кавказской лихорадки, ко­торая чаще и чаще стала приходить по знакомому пути. Реже стал являться Богданов в любимой и любившей его аудитории, слабее* тише и тише раздавался в ней его когда-то сильный и звучный голос» (Н. П. Вагнер). Болезнь прогрессировала, и в 47 лет оборвалась жизнь замечательного ученого-птицелова! Он мог умереть спокойно и без всяких угрызений совести взгля­нуть перед своим концом на прожитую короткую жизнь! «Уче­ный — это такой человек, который ищет истину!». И только истину в течение всей жизни честно искал Модест Николаевич!

МОИ ДРУЗЬЯ

Я держал птиц в клетках с раннего детства, примерно лет с 8, и ловить их начал лет с 9—10, так что в этом отношении имею более чем сорокалетний опыт птицелова. Размышляя о впечатлениях, получаемых мной от общения с природой (а с ней я связан и по роду своей научной деятельности и по своим личным склонностям), я должен отдать пальму первенства воспоминаниям о ловле птиц и о моих пернатых друзьях, жив­ших в разные годы у меня дома. Как-то само собой возни­кает сравнение ловли птиц с охотой на них. Будучи когда-то очень страстным охотником, я должен искренне сказать, что ловля птиц интереснее, сложнее и увлекательнее. Каждая ловля состоит из ряда новых и неповторяющихся моментов, делающих ее особенной, и каждая ловля поэтому интересна сама по себе. Когда я восстанавливаю в своей памяти ловли птиц, произво­дившиеся мной, они непременно ассоциируются с картинами природы. Едва я подумаю о ловле корольковых вьюрков, как передо мной встают горные хребты, снежные вершины, уходя­щие высоко в осеннее небо, обрывистые склоны ущелий, поросли мелких корявых березок, журчащие ручейки, каменистые осыпи, сползающие по склонам, развалины старинных сторожевых башен и могильников, хаотические нагромождения обломков скал. Ловля снегирей — я вижу широкую долину горной реки, лес, запу­шенный снегом, ярко-красные кисти калины, оранжевые ветки облепихи, стаи уток, проносящиеся со свистом крыльев в мо­розном воздухе в направлении недалеких гор, стайки синиц, ползающих с писком по снежным ветвям деревьев… Ловля щеглов — убранные картофельные и кукурузные поля, высокие бурьяны, малиновые шишки репейников, коричневые поникшие метелки конопли, бесчисленные стайки пролетающих зябликов, овсянок, трясогузок, вьюрков, реполовов, а на горизонте пурпур­ные, оранжевые и желтые краски осенних лесов, покрывающих ближайшие горы, и т. д.

Для человека, не общающегося с птицами, все они кажут­ся похожими друг на друга. Это впечатление исчезает, если вы наблюдаете птиц изо дня в день.

Птицы, которых я держал в клетках, всегда доставляли мне много удовольствия. Я привязывался к ним, но и здесь играли роль индивидуальные особенности каждой. Вспоминая их сейчас, о некоторых я думаю с особенно хорошим и теплым чувством, к другим я более равнодушен и третьи, наконец, явля­ются для меня безличным собранием отдельных особей. Птиц, живших у меня, я описываю не одинаково — о некоторых го­ворю подробно, другим уделяю по нескольку строчек, но это и понятно, мои воспоминания — не систематическое описание птиц.

Несколько особняком в книге стоит очерк, посвященный птицелову-ученому, профессору Модесту Николаевичу Богданову, умершему в 1888 г., которого, конечно, я никогда не видел и чести быть его другом не имел. Но это, по существу, не совсем так. Маленьким мальчиком я познакомился впервые с чудесной книжкой Богданова — «Очерки из жизни русской природы», и в течение всей моей жизни зоолога, натуралиста, птицелова и охотника эта книга принадлежала к числу любимейших, часто помогала мне в моих занятиях. Не зная его лично, я пони­маю настроения, с которыми он писал свои очерки о смысле и о наслаждении, доставляемом ловлей птиц и их клеточным содержанием, разделяя его чувства по отношению к нашим общим пернатым друзьям, к этим «истинным детям воздуха», так что писать о нем, как о моем заочном друге, мне нетрудно. Не желая фантазировать, приписывая Богданову мысли и качества, которых у него, может быть, и не было, свой очерк о нем я построил исключительно на автобиографическом материале, раз­бросанном в его книге, и лишь связываю отдельные фрагменты между собой.

Все остальные очерки о птицах и людях, связанных с пти­цами, написаны мною на основании личных знакомств и дру­жеских отношений и к первым и со вторыми.

ЕГИПЕТСКИЕ ГОРЛИЦЫ

Египетская горлица, или смеющаяся горлица, величиной с обыкновенную горлинку. Окрашена она в однообразный розовато­буланый цвет, верхняя часть тела у горлицы имеет более тем­ный, коричнево-глинистый оттенок и более светлый на голове, шее и брюшке. Крылья у нее черноватые, на шее находится «полуошейник» — кольцо (из черных перьев), прерывающееся спереди. Оба пола окрашены совершенно одинаково.

Дикая смеющаяся горлица населяет в большом количестве разбросанные в степях леса Северо-Восточной Африки и Запад­ной Индии. По словам А. Брема, «при путешествии у юго-за­падного берега Красного моря, или по одной из степей внутри страны, смех и воркованье этих горлиц слышится чуть ли не с каждого куста…»

Прирученная и одомашненная у себя на родине большими любителями птиц — арабами, египетская горлица была завезена в Европу и к нам в Россию и сделалась одной из самых обыч­ных наших комнатных птиц. Египетская горлица весьма непри­хотливая, легко привыкающая к самым тесным клеткам птица. Она питается любыми зернами — просом, мелкой кукурузой, пшеницей, коноплей и другими семенами. Египетская горлица — постоянно опрятная, веселая, воркующая звонко свое «кук-ру — у-у», может доставить много удовольствия при содержании ее вместе с другими комнатными птицами в отдельных клетках.

Для разведения египетских горлиц в клетках не требуется никаких особых приспособлений. В клетку с парой горлиц надо подвесить просто какой-нибудь неглубокий ящик и положить туда тонкие прутики, соломинки и травинки — горлицы непременно построят себе гнездо, отложат яйца, выведут и выкормят го­лубят.

Горлицы откладывают 2 яйца, которые самки начинают на­сиживать после снесения второго. Самец на короткие полуден­ные часы сменяет ее на гнезде. Голубята выклевываются из яиц на 14-й день после начала насиживания. Сначала беспо­мощные и слепые, покрытые редким желтым пушком, птенцы растут очень быстро и примерно через 18—20 дней покидают гнездо. В первое время после того, как они оставят гнездо, их кормят родители, но через месяц голубята клюют корм уже вполне самостоятельно. В это время старые горлицы обыкно­венно приступают ко второй кладке. Египетские горлицы могут выводить птенцов 5—6 раз в год и разводятся очень быстро. При внимательном и заботливом уходе они живут в клетках подолгу, часто доживая до 18—20 лет.

Я много раз имел египетских горлиц, они всегда нравились мне. Несколько раз, после того как египетские горлицы размно­жались у меня в достаточном количестве, я пробовал приучать их к жизни вне клеток, в саду или на дворе, вместе с обык­новенными голубями. Для этого я сперва подвешивал на не­сколько дней клетку с горлицами или на ореховое дерево у своих голубятен, или помещал ее в голубятню, а затем, открыв дверцы клеток, выпускал горлиц. Горлицы, выпущенные из клеток, спокойно ходили вместе с голубями, садились на крышу дома и на ореховое дерево, слетали на землю, когда я кормил го­лубей, и влетали в голубятню и в свои клетки на ночь.

Однако все мои попытки приучить горлиц к дому всегда кон­чались одинаково — горлицы, прожив несколько дней вместе с голубями, непременно (иногда очень скоро, иногда спустя 15— 20 дней) пропадали. Вероятно, испугавшись чего-либо, они уле­тали от голубятни и от очень приметного орехового дерева так далеко, что теряли ориентировку и не могли вернуться домой.

*

* *

Итак, мы познакомились с большинством обычных певчих птиц нашей прекрасной страны, содержание которых у нас дома при постоянном общении с ними может доставить много удо­вольствия, может научить разбираться в поведении и образе жизни птиц, поможет узнавать птиц при встречах с ними в лесах, полях и парках.

О том как много удовлетворения и радости любящему при­роду и животных человеку доставляет содержание дома птиц, хорошо сказал натуралист и путешественник А. Брем: «Мои руч­ные птицы прояснили и усладили мне много, много часов, часто печальных и горьких, и надеюсь, принесут мне еще много ра­достей. В мрачные времена моей жизни живые птицы были моим единственным утешением, радостью и друзьями; среди них про­водил я самые приятные часы. Они знали, как я любил их, и потому благодарно делали все, чтобы еще сильнее привязать меня»…

ВОЛНИСТЫЕ ПОПУГАЙЧИКИ

Приручение волнистых попугайчиков и полное одомашнивание их произошло только в течение последнего столетия. Родина волнистых попугайчиков — Центральная Австралия, где эти птички огромными стаями населяют равнины, поросшие травой, питаясь семенами местных злаков.

Дикие волнистые попугайчики окрашены совершенно одина­ково с домашними, так называемыми зелеными. Преобладающим является великолепный травянисто-зеленый цвет, в который окрашена вся нижняя сторона тела и надхвостье. Лоб, темя, передние бока головы и горло серно-желтые. На горле, подни­маясь на щеки, имеются каплевидные синие пятнышки. Область ушей, задняя часть шеи и плечи зеленовато-желтые, каждое перо на этих частях тела имеет четыре поперечные узенькие полоски черного цвета, отчего рисунок оперения приобретает волнистый характер. Крылья и длинный ступенчатый хвост с сильно удли­ненными средними рулевыми — темно-зеленого и тускло-синего цвета. На рулевых перьях широкие желтые каемки на концах. Лапы у диких попугайчиков голубовато-зеленые, у домашнего — бело-розовые.

От зеленых попугайчиков в клетках выведены еще четыре разновидности, именуемые цветными. Распределение окраски в оперении этих цветных волнистых попугайчиков часто такое же, как и у зеленых, но зеленый и желто-зеленый цвет заме­нен синим, голубым и т. д.

Волнистые попугайчики величиной с обыкновенного воробья, но кажутся несколько крупнее его, благодаря своему длинному хвосту. Они удивительно изящные, грациозные и ловкие птицы, одно наблюдение за которыми доставляет человеку большое на­слаждение. Полет попугайчиков очень быстр и несколько напо­минает полет сокола, они превосходно лазают по ветвям дере­вьев и по стенкам своих клеток и вольер, пользуясь лапами и клювом, хорошо бегают по земле мелкими, короткими шажка­ми, забавно семеня своими коротенькими лапками.

Волнистые попугайчики прекрасно себя чувствуют в клетке. Им можно давать совершенно однообразный корм, состоящий из различных зерен (проса, канареечного семени, овса), с при­бавлением (что является для них абсолютно необходимым) свежей зелени и веток, кору которых они с удовольствием поедают. Будучи в настоящее время совершенно домашними птицами, вол­нистые попугайчики всегда при предоставлении им надлежащих условий размножаются в клетках.

Разводить этих попугайчиков у нас дома можно в больших вольерах (или в специально отведенных для этой цели отдель­ных комнатах), а также и в обыкновенных садках средней ве­личины. В вольеры и комнаты можно пускать по нескольку пар волнистых попугайчиков, в садки не более как по одной паре, так как в небольших помещениях самки во время постройки гнезда отчаянно дерутся между собой, и их драки могут заканчи­ваться даже гибелью одной из дерущихся птиц.

Для устройства гнезд волнистым попугайчикам подвешивают на стенки помещения деревянные ящики с небольшим летным отверстием (типа синичниц или небольших скворечниц). Лучше, если на дне гнездового ящичка выдолбить небольшой лоточек. Никакого строительного материала, кроме небольшого количе­ства древесных опилок, насыпаемых на дно гнездового ящика, попугайчикам давать не нужно — все равно все, что будет по­ложено в гнездо, самка выбросит оттуда.

Яйца у волнистых попугайчиков матово-белого цвета и пра­вильной овальной формы, в полной кладке их бывает от 3 до 12, но чаще всего 6—8. Самка после откладки первого яйца несет следующее регулярно через день. Начинает она обычно насиживание после снесения второго яйца. Поэтому выход птен­цов из яиц (насиживание продолжается от 18 до 20 дней) очень растягивается, и последние птенчики появляются часто тогда, когда старшие уже достаточно подросли.

В первое время птенцов, совершенно голых и беспомощных, кормит одна самка, позднее участие в этом начинает принимать и самец. Птенцы попугайчиков растут очень медленно и опе­ряются только к концу первого месяца после выхода из яиц. Они не вылетают из гнезда еще недели две, так что в общей сложности от откладки яиц до вылета молодых из гнезда про­ходит около двух месяцев.

На своей родине, в Австралии, волнистые попугайчики гнез­дятся в весенние месяцы (приходящиеся в Южном полушарии на период нашей осени), в домашних условиях у нас — в те­чение круглого года. (В Московском зоопарке их пускают в гнездо­вые помещения в октябре.)

Я держал и держу у себя постоянно по нескольку пар вол­нистых попугайчиков, доставляющих мне много радости своей чудесной внешностью, приятным, неумолчным щебетанием, гра­циозными движениямй в клетках, спокойным и мирным нравом. Много раз у меня попугайчики откладывали яйца и выводили птенцов. Необходимо отметить, однако, что не всегда этот про­цесс оканчивался удачно — часто маленькие попугайчики, только что вылетевшие из своих гнезд, гибли из-за развивающегося у них рахита.

Это объясняется тем обстоятельством, что при условиях со­держания очень большого количества самых разнообразных птиц в моей птичьей лаборатории я не могу предоставить волнистым попугайчикам достаточно светлых, освещенных солнцем поме­щений и не могу снабжать всех своих птиц полноценными ви­таминозными кормами.

ПЕРЕПЕЛ

Первое место среди непевчих птиц, которых содержат в клет­ках, безусловно принадлежит самому маленькому из отряда ку­риных — перепелу, или перепелке. Перепела держат у нас дома так же часто, как и самых лучших певцов, из-за крика или боя, как называют крик перепела охотники.

Полагаю, что описывать перепела подробно не нужно, ве­роятно, его знает большинство. Перепел величиной со скворца, но кажется несколько Меньше, из-за своего коротенького хво­стика. Верхняя часть тела у него темного глинистого цвета с черными, светло-бурыми и светлыми пестринами и полосками и с очень изящным струйчатым узором. Нижняя сторона тела бледно-охристая. У самца на горле черное или темно-рыжее пятно, у самки пятна нет. Кроме того, у самки зоб и верхняя часть грудки покрыта черно-бурыми мелкими пятнами. У самца этих пятен нет, а зоб и грудь ровного коричнево-охристого цвета.

Распространены перепела по всей территории СССР от 65° с. ш. до южных границ. На Дальнем Востоке обыкновенный перепел заменен очень похожим на него по окраске немым перепелом. Прилетают к нам перепела со своих зимовий в Северной Аф­рике сравнительно поздно — тогда, когда трава поднимается до­статочно высоко и птица может скрыться в ней. Спустя не­сколько дней после прилета, сперва только на утренних и ве­черних зорях, а затем и круглые сутки, в местах, где дер­жатся перепела, можно слышать бой самцов.

Перепелов держат в нашей стране всюду, но особенно много любителей перепелов в среднеазиатских республиках. Подъезжая к какому-нибудь кишлаку в Узбекистане, еще за километр, а то и за полтора до него слышишь «бой» многочисленных пе­репелов, несущийся со стороны поселка. В каждом дворе, у каж­дого дома, ,на высоких шестах висят маленькие круглые и че­тырехугольные клетки с верхом из веревочной сетки, в которых, не переставая, кричат перепела. Любители перепелиного крика — «охотники на перепелов» — весьма прихотливы в своих своеоб­разных требованиях к качеству и достоинствам перепелиного «боя». Лучшие криковые перепела являются редкими.

Интересное перечисление требований, которым должен отве­чать крик «охотничьего» перепела, мы находим в описании этого рода охоты у проф. М. А. Мензбира. «Голос перепелов по-охот — ничьи разделяется на ваваканье, или мамаканье, и на крик. Бывают такие перепела, которые никогда не кричат, а только мамачут, и у охотников называются «мамаками». Крик перепе­лов состоит из трех особых колен: «подъема, проволочки и от­лива». У огромного большинства, т. е. у плохих перепелов, все колена крика… сливаются в один поспешный, несколько свистящий удар, который можно передать звуками вроде: «фвать-вальват», или «фвить-фвить-фвить!». Такие перепела называются «чистохва- тами» или «частохватами»… Дорогой перепел еще может кричать громко, хотя это не составляет в нем особого достоинства, но делать много ударов за один прием он решительно не может… Отлично хороший перепел часто делает только один удар… Хорошие перепела бывают и «с хрипью» и «без хрипи», но очень хоро­шие имеют всегда самую полную, самую глухую «хрипь»».

Ловят перепелов весной после прилета и вплоть до начала июня различными способами; обычным является ловля их сетью на дудку («байку») или на самку. Наиболее добычливой эта ловля бывает в июне, когда самки перепелов сядут на яйца. Перепелиная сеть плетется из прочных тонких суровых ниток крупными ячейками, обычный размер ее площади 2×3 метра (могут быть сети и гораздо больших размеров). Расставлять сети надо где-нибудь на лугу, где кричат перепела. Охотник ложится шагах в трех сзади сети и вабит в дудку, подражая голосу самки. Перепела-самцы, услышав призывный крик «сво­бодных» подруг, бегут (иногда и летят) с мамаканьем и прямо на голос самки. Они забегают под сеть и, вспугнутые охотни­ком, взлетают и запутываются в ней. Дудочка должна быть хо­рошей, и звуки, извлекаемые из нее, должны быть тождественны со свистами самок (часто дудочки, имеющиеся в продаже, этим требованиям не отвечают и настоящие ловцы изготовляют байки сами).

Охотник должен обладать музыкальным слухом и уметь вабить, не фальшивя. Малейшая фальшь сейчас же обращает на себя внимание бегущего перепела, останавливает и отпугивает его. Пойманным перепелам подвязывают крылья и рассаживают их поодиночке в клетки. Перепела ведут себя очень спокойно при помещении их в большие клетки и вольеры, на дне ко­торых положены снопы колосьев, охапки сена, связанные пучками, или посажены небольшие кустики. Они могут доставить много удовольствия при наблюдении за их жизнью.

ЖАВОРОНКИ

Жаворонки, которых в СССР насчитывается около 40 форм,— птицы открытых пространств, населяющие наши степи, полупу­стыни, луга и безлесные склоны гор и сопок. Жаворонки — птички, окрашенные в большинстве случаев в тусклые глинисто­серые цвета, с более темными спинками и с более светлой нижней стороной тела. За свое превосходное пение жаворонок является одним из любимейших птиц, которых часто содержат в клетках. Из большого количества жаворонков, населяющих нашу страну, остановим внимание на нескольких наиболее рас­пространенных или интересных своими особенностями.

Полевой жаворонок является птичкой, которую за ее чудес­ное весеннее пение, несущееся из бездонного голубого неба, знают, вероятно, все.

У этого жаворонка верхняя часть тела однотонная охристо­буроватая с небольшими темными полосками на стволах перьев, низ у него беловато-глинистый с черновато-бурыми пестринами на зобе и горле. Крылья и хвост темно-бурые, со светлыми каемками на наружных опахалах перьев. Полевой жаворонок со своими подвидами встречается на всей территории нашей страны от 60° с. ш. до южных границ.

Лесной жаворонок, или юла, единственный из всех предста­вителей этой группы, связанный с лесом по своему образу жизни.

Юла по своей величине примерно на одну треть меньше поле­вого жаворонка и отличается от него более темной, коричнево­охристой частью тела; на стволах перьев его темени, шеи и спины имеются широкие черные полоски. Низ тела беловатый с рыжими

6 — Зак. 1062 щеками, горлом, зобом и грудью. Над глазами светлая полоска, которая называется птицеловами «очками». (У птицеловов суще­ствует примета, что чем больше «очки», тем лучше поет юла, но, конечно, это неверно.) Лесной жаворонок распространен в европейской части нашей страны от 60° с. ш. до Крыма, Кавка­за и Закавказья.

Белокрылый жаворонок отличается от остальных членов се­мейства своей сравнительно яркой окраской, у самцов весной преобладают ржавчато-рыжие тона. У белокрылого жаворонка верх головы, кроющие уха и надхвостье ржавчато-рыжие. Спина и плечи серые. Низ тела белый, иногда с сероватым оттенком. Большие маховые перья бурые с примесью белого цвета, малые маховые всегда белые. Хвост черновато-бурый, с белыми краями наружных рулевых. На боках, зобе и горле имеются неясные бледно-бурые пятна.

Белокрылые жаворонки распространены на гнездовье в степях Западной Сибири и Казахстана, осенью и зимой залетают к нам в европейскую часть СССР вплоть до Северного Кавказа, Воро­нежской и Ростовской областей. (В 1926 г. проф. В. Г. Гептнер и я нашли белокрылых жаворонков, гнездящихся в значитель­ном количестве в прикаспийских степях Кизлярского района Ставропольского края.)

Черный жаворонок — единственный из всех жаворонков, са­мец которых весной совершенно не имеет в своем оперении серых и бурых перьев. Цвет оперения у него сплошь угольно-черный, без всякого блеска. У черных жаворонков клюв молочно-белый, он очень эффектно оттеняет черную окраску птицы. Область обитания черного жаворонка — полупустынные, солончаковые степи Заволжья и Казахстана до Алтая на востоке. Зимами черные жаворонки залетают в степи Северного Кавказа, Дона и Туркмении.

Рогатый жаворонок, или рюм, обитает вместе с пуночкой в северной части зоны тундр Европы и Азии, а также на островах Ледовитого океана. Горные подвиды рюма населяют хребты Кавказа, Алтая, Тянь-Шаня и Казахстана. Зимой рюмы — обычные птицы для всей территории нашей страны, встречаются они в европейской части страны вплоть до Азербайджана, Гру­зии и Армении, в азиатской — до южных государственных границ.

Взрослый рюм окрашен просто, но очень нарядно. У самца спина дымчато-серая с легким розовато-винным оттенком. Лоб, горло, полоски над глазами и задняя часть щек сернисто-жел­тые; передняя часть темени, «уши», щеки, большое пятно на зобе и внизу на горле черные. Брюхо и подхвостье белые. Крылья и хвост темно-бурые. Характерным отличием рюмов являются их черные, слегка изогнутые «рога», или «уши» из узких черных перышек, находящихся с обеих сторон задней части темени.

Хохлатый жаворонок вместе с полевым относится к наи­более обычным и широко распространенным птицам большин­ства областей центральной полосы Союза. Он ведет оседлый образ жизни и встречается в этих местах в течение всего года. Хохлатый жаворонок окрашен очень сходно с полевым, но не­сколько тусклее и серее его. Отличительным признаком его является заостренный хохолок из поднимающихся темно-бурых перышек, который находится на середине темени.

Все жаворонки относятся или к оседлым (черный, хохлатый, а для юга полевой), или к одним из наиболее рано прилетаю­щих наших весенних птиц. Еще в полях белеет снег, а из лазур­ной выси уже несутся вдохновенные звонкие трели жаворонков, которые, трепеща крылышками, почти неподвижно висят в не­бесной синеве или, реже, распевают свои гимны весне, сидя на каком-нибудь освободившемся от снега холмике или на весенней проталинке.

Интересно, что пробуждение весенних инстинктов, выражаю­щихся в пении, у черных жаворонков начинается очень рано. Черные жаворонки зимуют в большом количестве в степях Центрального Казахстана с их суровым зимним, резко конти­нентальным климатом. Вот небольшая выписка из моего дневника, посвященная этому вопросу: «2.III. 1945 г…. Температура в 8 ч утра —32°С. Дует буран с небольшим снегопадом. На шоссе (недалеко от г. Караганды) много стай черных жаворонков, в которых, как и всегда осенью и зимой, черные самцы держатся отдельно от серых самок, группируясь в одноцветные и одно­полые стаи. Несмотря на сильный мороз и буран, самцы на­чинают петь. Несколько жаворонков сидит на кучах щебня, за­готовленного для ремонта шоссе, а также на столбиках земле­устроительных знаков и мурлычут, пока еще очень несмело, свои весенние песни. Время от времени, то один, то другой из них, а то и по нескольку одновременно, поднимаются вверх и, ко­леблемые порывами ветра, летают кругами, сильно взмахивая крыльями, «токующим полетом» над своими товарищами, опять — таки распевая свои трели. Кажется, что им нет никакого дела до тридцатиградусного мороза, ни до пронизывающего насквозь бурана».

Ловят жаворонка ранней весной на специальных «жаворо- ночьих» точках, устраиваемых на весенних проталинках, при помощи лучков и тайников. Пойманные жаворонки в первые дни неволи довольно сильно бьются в клетках, но очень скоро, по — мещенньце в клетки с мягким верхом (которые подвешивают в комнатах повыше), начинают петь. Песня жаворонков, зву­чащая вначале вполголоса, постепенно усиливается, птичка на­чинает ее петь все громче и громче, и обыкновенно к концу первого месяца пребывания в неволе «удачный» жаворонок гремит полным голосом.

«По охоте юла занимает второе место после соловья и при­знана лучшим певцом из всех жаворонков,— пишет И. К. Шамов, но, прибавляет он,— кажется, спорно еще, кому отдать преиму­щество: юле или полевому жаворонку. Правда, россыпь и сту­котня юлы замечательны… но и россыпи полевого жаворонка и его свисты тоже не оставляют желать лучшего». И, конечно, среди всех певчих птиц, которых содержат в клетках, пение жаворонков — юлы, полевого и джурбая — является одним из самых мелодичных и музыкальных, оно звучит почти непре­рывно, с большим воодушевлением и страстью. Пение рюмов, белокрылых и хохлатых жаворонков, несколько напоминая по своему складу и звучанию песню полевого, значительно беднее ее. В песнях этих жаворонков много щебечущих звуков, пони­жающих звучность мелодии, и гораздо меньше замечательных жавороночьих переливов — той «стукотни и россыпи», о которых говорит И. К. Шамов.

Жаворонки, которые привыкли к клетке и которых обеспе­чивают соответствующими кормами и оберегают от очень вред­ных для этих птиц испугов, легко проживают у нас дома по нескольку лет (до 10—12). Ежегодно начиная с января и вплоть до июля они распевают свои бодрые и жизнерадостные трели.

В сущности, описанием жаворонков и исчерпывается список всех наиболее обычных певчих птиц нашей Родины, которых держат в клетках. Но так как, кроме настоящих певчих птиц, у нас дома держат вместе с ними и несколько видов птиц, не относящихся к собственно певчим, то скажем немного и о них. Этих птиц всего три вида.

СВИРИСТЕЛЬ

Свиристель, или «красава» московских птицеловов, действи­тельно очень красив. Преобладающим цветом оперения свири­стелей является нежный, бархатисто-матовый серовато-бурый тон, с розовым винным оттенком. Кроющие перья крыла черные с белыми вершинами, маховые — черные с беловатыми пятнами на наружном опахале и желтым пятном на внутреннем. Вто­ростепенные маховые имеют белое пятно у вершины и своеоб­разные, свойственные только свиристелям, выросты прекрасного кораллово-красного цвета. Хвост у основания серый, имеет чер­ную предвершинную полоску и широкую желтую вершину. (Редко на хвосте бывают такие же кораллово-красные выросты, как и на крыльях.) Ноздри, уздечка и перья над глазом чер­ные с глубоким оттенком бордо. Небольшие белые пятна на­ходятся также на углах клюва и за глазами. На голове боль­шой поднимающийся хохол из пушистых перьев, широкий у основания он образует овальную вершину.

Гнездовая область свиристелей — крайняя северная оконеч­ность тайги Европы и Азии. Поздней осенью и зимой свири­стели начинают свои непериодические кочевки, во время которых их стаи на более или менее продолжительное время залетают на всю территорию СССР до самых наших южных границ.

Малопугливые, держащиеся всегда стаями свиристели пи­таются в основном всевозможными ягодами и в меньшем ко­личестве насекомыми. Во время осенне-зимних кочевок птицеловы ловят их массами на точках понцами и тайниками. Увидев при­ваду из ягод, свиристель, не задумываясь ни на минуту, сле­тает на точок, за первой птицей летят и остальные. «Свиристя» и толкая друг друга, свиристели наперебой стараются поскорей наклеваться вкусных ягод, и, конечно, птицелов накрывает сетью всю стаю. Прожорливость и отсутствие всякой осторожности у этой птицы позволят так же легко их ловить в западни и ло­вушки.

Флегматичные, малоподвижные и непугливые свиристели совершенно не нуждаются в помещении их после ловли в ку — тейки. Посаженные сразу же в достаточно просторные клетки они не бьются в них и сейчас же с жадностью начинают кле­вать ягоды, которые им дают. (Видимо, эта бросающаяся в глаза жадность свиристелей происходит из-за быстрого процесса пе­реваривания пищи и вследствие плохого усваивания ее.) Я много раз держал у себя дома свиристелей, которые привлекали меня своей красотой оперения и общей внешности. Помимо рекомен­дуемого ягодного корма, я давал своим свиристелям тертую мор­ковь с сухарями, сперва смешивая ее с ягодами, а затем одну. Свиристели прекрасно ели этот суррогатный корм, и некоторые из них жили у меня по нескольку лет. (Существующие указа­ния о трудности содержания свиристелей в неволе в летний пе­риод неверны.)

Примерно с мая самцы свиристелей начинают петь. Во время пения красава поднимает свой хохол и издает тихое, мелодич­ное посвистывание — «свиристит» на разные тона… Его песенка довольно приятна, но, конечно, из-за нее держать в клетке этих крупных и прожорливых птиц, съедающих приблизительно в 3 раза больше ягод, чем, скажем, дрозд, не стоит. Мне кажется, одна­ко, что чудесное оперение свиристелей, их тихий, безобидный и мирный нрав, отсутствие страха перед человеком относят их к разряду очень приятных комнатных птиц при содержании боль­ших коллекций птиц в отдельных клетках или целых обществ в вольерах.