Рубрика: Жизнь птиц у нас дома

ДОМАШНИЕ КАНАРЕЙКИ

«Стоит упомянуть, что желтые певцы все больше и больше завое­вывают себе право гражданства в качестве сотоварищей человека в его комнатах вплоть до Китая» (Брем). Я, следуя установившейся традиции, заканчиваю свои воспоминания так же, как это делали все авторы старых книг о птицах в неволе,— очерком, посвящен­ным канарейкам.

В дореволюционной России канароводство в некоторых рай­онах было если не самым главным, то во всяком случае одним из очень существенных источников побочных доходов населения. Канароводство процветало в основном в Горьковской и в Иванов­ской, а также в Смоленской, Тульской, Калужской и Брянской областях, Особенно своими «канареечными заводами» славились село Павлово в Горьковской области, Полотняный Завод Калуж­ской губернии и маленькие уездные городки Брянской области —

Стародуб, Сураж и Новозыбков. Канареек разводили сотнями и тысячами штук и сбывали через Нижегородскую ярмарку. Здесь главными покупателями канареек были иранцы, д также жители городов Средней Азии и Закавказья,

Канарейки ценятся любителями очень высоко. Особенно це­нятся лучшие певуны, так называемые «учителя», которых исполь­зуют для обучения молодых канареек определенному напеву Самки ценятся значительно дешевле, так как они не поют и их со­держат только для вывода птенцов.

Разведение канареек, вполне домашних птиц, сотни поколений которых размножаются в клетках, никаких трудностей не пред­ставляет. Конечно, здесь, как и в каждом деле, необходимы извест­ные знания жизни птиц, навыки по уходу за ними, аккуратность и любовь к делу. Легкость размножения в клетках, простой способ кормления делают канареек незаменимым объектом для наблюде­ния за мелкими птицами в живых уголках. Канарейки позволяют юным биологам воочию увидеть и познать все процессы, связанные с биологией мелких птенцовых птиц. Гнездостроение, вывод и вскармливание птенцов, токование самцов, овладение искусством пения — все это легко увидеть, разводя в живых уголках школ канареек.

Организм домашней канарейки является чрезвычайно пластич­ным. Изменяя условия кормления, мы можем заставить канарейку изменить цвет оперения (цветные английские канарейки); пере­менив учителей, от которых учатся петь канарейки, мы можем из­менить напевы наших птиц и т. д. (и самое интересное в этом то, что все эти признаки, являющиеся у канареек благоприобретенны­ми, имеют тенденцию закрепляться по наследству). Из всех домаш­них птиц канарейки являются для такого рода наблюдений безу­словно наиболее простыми и удобными. Я уже говорил, что, помимо вышеописанных свойств организма, канарейки очень хорошо раз­множаются в клетках, неприхотливы в пище и хорошо выживают, не требуя сложного ухода. Кроме того, канарейки легко дают по­меси с некоторыми зерноядными птицами.

При описании разведения канареек я буду в дальнейшем осно­вываться на обширной, но, к сожалению, старой литературе о них (большинство книг является библиографической редкостью), на сообщенных мне сведениях о разведении канареек канароводами — любителями и на своем небольшом опыте. Мое описание этих птиц ни в коем случае не претендует на подробное руководство к раз­ведению канареек. Интересующиеся этим вопросом должны озна­комиться с обширными источниками по разведению канареек, я же указываю, исходя из объема и целей моей книги, лишь самые

1 В некоторых местах (например в Москве, Гомеле) молодых канареек учат пению под специально устраиваемые для этой цели водяные органчики. Это набор трубок различного тона, в которых продуваемый воздух проходит через воду, от этого получаются журчащие звуки.

Основные правила по уходу, по наблюдениям и по выведению ка­нареек в клетках, садках и вольерах.

Родиной домашней канарейки, где жили ее предки и где живут ее дикие родственники, являются пять Канарских островов. Ди­кие канарейки живут среди древесной и кустарниковой раститель­ности, в садах, окружающих жилища человека, от берега океана до 1500 м над уровнем моря. Дикие канарейки поют так, как. поют обыкновенные домашние канарейки. Окраска дикой канарейки бу­роватая, желто-зеленая, очень напоминающая окраску так назы­ваемых зеленых домашних канареек.

Весьма многочисленные на Канарских островах канарейки при­надлежат там к числу обычнейших птиц, которых содержали и раз­водили в клетках еще до завоевания островов испанцами. После завоевания островов в 1478 г. испанцы завезли канареек в Европу и, чтобы монополизировать право на торговлю этими птицами, раз­решали к вывозу только самцов и держали в тайне способы раз­ведения канареек. Иван Святский приводит занимательную легенду о том, как тайна разведения канареек сделалась общим достоя­нием: «В середине XIV столетия один из испанских кораблей, везший из Ливорно несколько тысяч канареек, разбился и погиб у берегов Италии; освободившиеся при крушении птицы были заг­наны ветром на остров Мальту, где благодаря подходящему кли­мату канарейки и стали размножаться. Случай этот и подал италь­янцам повод заняться разведением канареек».

Первой страной в Европе, занимавшейся разведением канареек в большом масштабе, была действительно Италия. Оттуда канаро — водство распространилось в Германию и в другие страны Европы, Америки и Азии. Они намного опередили Италию по усовершен­ствованию и выведению новых пород канареек и по привитию им новых напевов.

Породы домашних канареек в настоящее время делятся на три группы. Первая группа это так называемые благородные, или обыкновенные, канарейки, наименее уклонившиеся от своих диких предков. Эти породы разводятся в основном как певчие птицы, и окраска их оперения имеет второстепенное значение. К этой группе пород относятся все канарейки, разводящиеся у нас в СССР. По напеву обыкновенные канарейки образуют в свою очередь две груп­пы, у первой напев овсянбчный (большинство напевов наших ка­нареек), у второй — тирольский, или дудочный. В СССР канареек, обладающих этим напевом, очень немного.

Знатоки различают десять колен в пении благородных канареек: глухой раскат, глухой звон, ворчание, или басовые раскаты, звон, звонкий раскат, клокотание, струйчатый раскат, кудахтанье, свист и жужжание. К коленам, обесценивающим пение, относятся чав­канье, сопение, цивканье.

Окраска благородных канареек самая разнообразная — от одноцветной бело-желтой до темно-буро-зеленой и всевозможных пегих, пятнистых и т. д. Все породы этих канареек могут быть хохлатыми и без хохлов.

Вторая группа пород — голландские, или фигурные, канарейки. Голландские крупнее и стройнее благородных канареек и отли­чаются от них удлиненными, мягкими, распушенными перьями. Их посадка на жердочке малопривлекательна: голландская кана­рейка держится вертикально, со сгорбленной спиной, с подняты­ми вверх плечами и с горизонтально лежащей головой. Пение этих канареек менее полнозвучно и мелодично, чем у благородных. По­роды голландских канареек — это парижские трубачи, кудрявые Рубэ и горбатые.

Третья группа пород — английские, или цветные, канарейки, ценность которых заключается в оригинальности и красоте опере­ния, в величине хохлов и в огромной (сравнительно) величине птиц. Проф. Е. А. Богданов в своей книге «Происхождение домаш­них животных» (М., 1913) различает следующих представителей этих пород: норвичская, лондонская, шотландская, лизард, или яще­ричная. К ним можно прибавить еще исполинскую манчестерскую и коричную. Окраска английских канареек имеет в основе темно­желтый и красно-желтый цвет до темного черно-зеленого. Осо­бенно красивы манчестерские канарейки. Они в основном прекрас­ного темно-розового цвета, часто с черно-зелеными хохлами. По величине манчестерские в два раза крупнее обыкновенных. У ли — зардов каждое перо верхней части тела (головы, шеи, плеч, спины, хвоста) имеет густой желтый цвет и оторочено темно-буро-зеле­ной каемочкой, этим создается впечатление чешуи, нижняя сто­рона тела темно-желтая. Пение цветных канареек значительно однообразнее и беднее пения обыкновенных.

Содержание канареек. В продолжение периода август — март самцов обыкновенных канареек (я буду говорить лишь о канарей­ках, разводимых в СССР) помещают поодиночке в небольшие клетки. Самыми удобными для них я считаю клетки, продающиеся в Москве в зоомагазинах и на Птичьем рынке под названием ка­нареечных, которые имеют горизонтальные перекладины из тон­ких дощечек, а вертикальные из проволоки. Клетки эти имеют выд­вижные донья и кормушки и поднимающиеся вверх дверцы, пото­лок у них плоский. Размеры клеток весьма удобные: длина 35 см, ширина 20 см, высота 25 см.

Самцов канареек лучше помещать в этих клетках так, чтобы они не видели друг друга, и лучше совершенно отдельно (в другой ком­нате) от самок. Самок в тот же период (т. е. не во время гнездо­вания) держать по нескольку штук вместе в садках различной ве­личины. Нужно наблюдать, чтобы самки не дрались и не щипали друг друга. Самок, отличающихся сварливым характером, следует немедленно изолировать от других.

Для спаривания канареек и для разведения молодых самыми удобными помещениями являются небольшие садки. И. К. Шамов рекомендует для пары канареек садок следующих размеров: длина 70 см, ширина 35 см, высота 45 см. Я имею садки для вывода дли­ной в 60 см, шириной и высотой в 40 см, с плоским верхом, заби­тым фанерой. В такие садки я пускаю одного самца и двух самок. После того как молодые канарейки постоянно и совершенно само­стоятельно начнут клевать корм, их надо отделять от взрослых и помещать в садки для молодежи. Такие садки должны быть воз­можно больших размеров.

Канароводы, разводящие канареек в большом количестве, выво­дят их в специальных кенарнях. Кенарня — это большая комнат­ная вольера, в которую в зависимости от ее размеров пускают не­сколько самцов и соответствующее количество самок. Как мне пере­давал канаровод города Новозыбкова П. Д. Золотухин, у них в ке — нарню принято было пускать по 10 самцов и от 30 до 40 самок. Ке — нарни в «канароводческих» городах и селах устраиваются обычно на чердаках жилых домов. Для освещения кенарен прорезывают слуховые окна и затягивают их проволочной сеткой. Так как тем­пература кенарен в этих условиях всецело зависит от температуры наружного воздуха, то канареек в Новозыбкове пускают в кенарни не раньше 15—20 апреля. При разведении канареек в комнатах, в садках, лучшим временем для начала спаривания являются пер­вые числа марта.

Кормление канареек. Все что было сказано в главе, посвящен­ной кормлению птиц у нас дома, вполне относится и к канарейкам. Канарейка чувствует себя хорошо при разнообразии кормов. Одна­ко, вполне домашние птицы, канарейки могут существовать и при весьма однообразном рационе.

Необходимо кормить канареек так называемыми мягкими кор­мами — тертой морковью, различными крутыми крупяными каша­ми, белой булкой, размоченной в молоке. Из зерновых кормов ос­новными для канареек будут канареечное семя (естественный корм диких канареек на Канарских островах), репное семя (сладкое) и просо. В качестве дополнительных семян канарейкам дают, в очень ограниченном количестве, давленую коноплю и льняное семя. Перед спариванием рекомендуется давать немного мака.

Почти обязательно в течение всего года и особенно во время вскармливания птенцов необходимо давать канарейкам различную зелень — всходы канареечного семени, рапса и овса, листья салата, молодые листья капусты, листья и стебли традесканции. В период вскармливания птенцов лучшим и основным кормом для канареек являются крутые тертые или рубленые яйца, смешанные с манной крупой. Яйца (из-за того, что в теплую погоду они быстро портятся) нужно давать в садки по 2—3 раза в день понемногу.

О помещениях для разведения канареек уже было сказано. Весьма существенным вопросом, часто вызывающим споры в этом деле, является подбор производителей при спаривании канареек. Производители прежде всего должны быть вполне здоровыми и не иметь никаких изъянов. Как самцов, так и самок желательно при­обретать у разных канароводов, чтобы избежать инбридинга (род­ственного скрещивания), так как производимый в течение ряда поколений инбридинг ведет к вырождению и к ослаблению потом­ства. По возрасту рекомендуется спаривающихся птиц брать раз­ных. Указывают, что самка должна быть старше самца. Лучше спаривать двух — и трехлетних птиц, но это условие не является обязательным. Производитель-самец должен обладать стандартной конституцией и должен иметь хороший напев. К самкам предъ­являются те же требования (т. е. конституция по стандарту по­роды и происхождение от самца хорошего напева).

Ив. Святский приводит так называемые «правила Ленца», при­меняемые при подборе канареек на племя, по которым:

А) канарейки должны быть совершенно зелеными и желтыми с большими зелеными пятнами и отличаться выносливостью, а также обладать громким кричащим голосом;

Б) нельзя ожидать правильно окрашенных молодых даже от совершенно правильно окрашенных пестрых родителей;

В) совсем буровато-желтые и ярко-желтые канарейки часто слишком нежны и слишком плодовиты;

Г) при желании получить хохлатых канареек необходимо спа­ривать одного из производителей без хохла с другим хохлатым (при спаривании обоих хохлатых у молодых могут быть плешины и лысины).

При спаривании канареек всегда нужно иметь лишних запасных самцов и самок, так как возможны случаи, когда один или другой из производителей окажется непригодным. (Разоряют гнезда, долго не спариваются, разбивают яйца, откладывают только неоплодот — воренные яйца, не выкармливают птенцов и т. д.) В этих случаях непригодных птиц заменяют запасными.

Садок перед запуском в него канареек должен быть продезин­фицирован. В нем должны быть заранее установлены гнезда (по два на каждую самку). В садок обыкновенно пускают одного сам­ца с одной или двумя самками (большее количество самок пускать не следует).

Наиболее целесообразно иметь по две самки на самца, так как в этом случае выкармливание молодых птенцов производится бо­лее нормально, чем при одной самке. Обыкновенно одна из двух самок бывает у самца любимой. Он ее кормит, он помогает ей вы­кармливать молодых, вторая же самка вскармливает птенцов само­стоятельно, без помощи самца.

Гнезда для помещения в садок делают самыми разнообразными. Они могут быть в виде деревянных ящичков с отверстием для вы­лета птиц, в виде соломенных и веревочных корзиночек и т. д. Окон­чательную подготовку гнезда для вывода мблодых производит сама самка, выкладывая гнездо мягким строительным материалом. Для этого ей надо класть в садок мелко нарезанные клочки ваты, щи­паную веревку, коротко стриженный мох. Ни в коем случае нельзя давать ниток, так как канарейки легко запутываются в них.

После вылета молодых из гнезда подстилка из него уничтожа­ется. При пуске канареек в садок нужно смотреть, чтобы у них по­стоянно были или толченая яичная скорлупа, либо штукатурка с известью, либо кусочки мела (известь необходима при формиро­вании в организме самки скорлупы для яиц). Переставлять садки с насиживающими самками с места на место нельзя. Они могут бросить гнезда.

Высиживание, вывод и вскармливание птенцов. Нормальное ко­личество яиц в кладке от 2 до 6 (чаще всего 3—4). Самка, отложив первое яйцо, несет по одному яйцу ежедневно до окончания кладки. Молодые выводятся через 13 дней после снесения второго яйца, но иногда вывод птенцов из яиц задерживается. Если на 15—16-й день после начала насиживания птенцы не вывелись, следовательно, яйца либо не оплодотворены, либо зародыши почему-либо погибли в яйцах, и эти яйца нужно выбросить.

Канарейки сами должны вскармливать своих птенцов, для этого им нужно давать тот корм, о котором было сказано выше. Птенцы растут быстро. На 7—8-й день у них открываются глаза, на 11 — 12-й начинают пробиваться перья, на 19—20-й день они пробуют вы­лезать из гнезд, а к 30-му дню клюют корм самостоятельно.

Самкам можно давать выводить птенцов не более 3—4 раз в сезон. Большее количество выводков изнуряет птиц, и в большин­стве случаев вскармливание птенцов в выводках после третьего раза проходит ненормально. К тому же самцы и самки начинают линять, деятельность гонад самцов прекращается и яйца могут остаться неоплодотворенными.

Уход за молодыми. После того как молодые канарейки начнут клевать корм сами и родители прекратят их кормить, нужно пере­вести молодых в садок для молодежи, в котором они и будут жить до окончания линьки, т. е. до осени (август — сентябрь). В это время можно уже отличить самцов от самок, так как первые на­чинают пробовать петь. Пение самцов — основной признак отличия полов канареек. (Иногда поют и самки, но у них никогда не бывает длинных, связанных между собой трелей.)

Кроме пения, указывается еще ряд признаков, позволяющих отличать пол канареек. Признаки эти следующие: «Самец всегда подвижнее, стройнее и длиннее самки. Затылок и грудь у него шире, ножки выше; грудная косточка тянется дальше назад и, таким об­разом, брюшко у самца меньше, чем у самки, и не так сильно вы­дается вперед. Окраска оперения самца около глаз и клюва более яркая, чем у самок, хотя этот признак и не всегда верен, так как слабые, болезненные самцы имеют более бледное оперение у глаз и клюва, свойственное самке» (Б. В. Селивачев).

После линьки самцов отделяют от самок, рассаживают их по отдельным клеткам, и к ним ставят «учителей», как указано выше.

Полный напев самцы приобретают к январю. Вот, в сущности, все несложные правила по уходу и разведению канареек, доступные каждому, кто желает заняться этим интересным делом. О неслож­ности разведения канареек известное представление могут дать мои «воспоминания старого птицелова», относящиеся к этим желтым птичкам. Я никогда не был особенно любителем канареек, пред­почитая им редких диких птиц, наблюдения за жизнью которых у меня дома дало возможность пролить свет на ряд неизученных особенностей их биологии.

Однако, если быть объективным, то канарейка, вполне домаш­няя птица, доставляет своей постоянной способностью к размно­жению в клетках такое большое удовольствие, которое от других наших птиц мы, содержа их в комнатах, получить не можем. За последнее время я пристрастился поэтому к канарейкам, полюбил моих зеленых, желтых и пестрых птичек не меньше, чем осталь­ных пернатых друзей.

В воспоминаниях особенно памятны мне мои первые в жизни канарейки. Эти воспоминания относятся к очень отдаленным вре­менам. Мне было лет 10—11, и я очень хотел иметь канарейку. Однако родители, разрешавшие мне держать ограниченное коли­чество птиц, в отношении канареек придерживались особой точки зрения, и мои просьбы купить эту птицу всегда получали катего­рический отказ, мотивируемый тем, что «канарейки слишком гром­ко поют и их крик действует на нервы».

Как-то осенью во Владикавказ, где мы жили, приехал прода­вец канареек, привезший большую партию этих птиц. Объявление о продаже канареек (тирольских, гарцских, овсяночных и прочих напевов) было помещено в местной газете. На мои возобновлен­ные приставания к отцу купить мне канарейку, он наконец сдался и обещал это сделать, если я выучу ноты. (Я терпеть не мог уроков музыки, учить которую меня принуждали.)

Соблазн иметь канарейку поборол мое отвращение к роялю, и я через два дня принес записку от учительницы музыки об овла­дении этой абракадаброй. Торжествуя, я отдал записку отцу и по­лучил от него деньги на канарейку. Войдя в номер гостиницы, где остановился «канареечник», я был оглушен одновременным пе­нием десятков птиц, висевших в маленьких клеточках на всех сте­нах номера. Горя от нетерпения поскорее стать обладателем такой птички, я, не прослушав канареек (при таком количестве это было сделать трудно), ткнул пальцем в одну из клеток, вручил продав­цу свой золотой и получил канарейку. Мой выбор был неудачен. Канарейка оказалась совсем молодым, почти не певшим самцом. Прострадав у ее клетки дня два, я решил снова сходить к продав­цу и попросить его обменять мне птицу. Как ни странно, но про­давец оказался очень отзывчивым к детскому горю человеком и, видя мое искреннее огорчение от неудачной покупки, обменял мне птицу, выбрав теперь нового самца без моей помощи.

Новая канарейка, имевшая серо-зеленое оперение, нравилась мне меньше моей первой, желтой птицы, но пела она действитель­но много и хорошо. Спустя некоторое время во фруктовой лавке на базаре у одного из продавцов иранцев, где было много разных птиц, я увидел самку канарейки и она очень мне понравилась. Ка­нарейка была бело-желтая, с большим серым хохлом на головке. Хозяин просил за эту самку 2 р. 50 к. Конечно, такой суммы де­нег у меня не было, и я решил пойти на хитрость. Отправившись с матерью на базар, я уговорил ее зайти в лавку к этому иранцу, чтобы посмотреть птиц. Видимо, я так убедительно и умильно про­сил мать купить мне птичку, что материнское сердце не выдержало и я получил и вторую канарейку.

Я знал, что канарейки легко размножаются в клетках, но для этого необходима большая клетка — садок, которого у меня не бы­ло. Здесь-то меня и выручил один наш дальний родственник, на­чальник депо, который заказал в железнодорожной мастерской и подарил мне в день моего рождения огромнейший, прекрасный садок. В этот садок я и пустил своих канареек, предварительно сделав из соломы гнездо, повешенное в одном из углов садка.

Дней через 15 после водворения канареек в садок я обратил внимание, что самочка постоянно сидит в гнезде и что самец кор­мит ее в нем. Садок был так велик и висел так высоко, что я само­стоятельно не мог посмотреть, есть ли что-нибудь в гнезде? Это сделал отец, сообщивший мне, не без удивления, о нахождении в гнезде трех яичек. Трудно представить мой восторг при этом из­вестии! Через несколько дней при кормлении своих птиц я увидел на дне садка скорлупку от яйца и начал давать своим канарейкам крутые рубленые яйца.

В гнездо к птицам я никогда не заглядывал, боясь испугать канареек, которые тогда бросят кормить птенчиков. Подросшие птенчики стали понемногу выбираться на край гнезда, а позднее вылетать и на жердочки. Птенчиков было два. Оперение у первых канареек моего «завода» было очень красиво — они были интен­сивно желтого цвета с темными хохлами на головках и с несколь­кими коричневыми перьями на крыльях. Обе молодые канарейки оказались самцами и вскоре начали петь. Самка снова снесла те­перь уже четыре яичка, но еще не окончив насиживать, отчего-то заболела и погибла. Во Владикавказе я не мог достать самку кана­рейки, чтобы заменить ею погибшую птичку, и на этом мой первый опыт разведения канареек закончился.

При желании иметь у себя дома, в жилой комнате птиц, мало­требовательных, поющих громкие и звонкие песни как днем, так и по вечерам при искусственном освещении,— заведите канареек. Вы получите большое удовольствие от наблюдений над тем, как они будут строить гнездышко, как будут сперва высиживать, а потом кормить своих птенчиков, как молодые канарейки постепенно бу­дут учиться петь, подражая взрослым самцам.

ВАРАКУШКА

На Северном Кавказе, где я прожил большую часть своей жизни, варакушки редкие пролетные птицы, встречающиеся весной (в апреле) и осенью (в сентябре, октябре) лишь по нескольку дней. Ловить варакушек мне самому никогда не приходилось, а птички, которые жили у нас дома, были всегда привозными. Ловят вара­кушек подвесными большими сетями, «подгоном» (И. К. Ш^иов). Лучшее время для ловли ранняя весна, когда варакушки только что прилетают. А. Г. Компаниец ловил варакушек лучком-самоло­вом и небольшим тайником.

Замечательно красивая и своеобразная окраска у варакушки. Она имеет в оперении прекрасный синий цвет, редко встречающийся у других птиц. Мелодичное пение, сравнительно легкая уживаемость в клетке, о которой мне приходилось читать и слышать от птице­ловов и любителей птиц, заставляли меня желать каким бы то ни было образом достать себе этих птиц.

Однажды весной мой друг А. Г. Компаниец передал мне на вок­зале в Харькове (который я проезжал по дороге из Москвы) четы­рех самцов варакушек, только накануне пойманных им. После 2 суток утомительного пути по приезде в г. Орджоникидзе я подвя­зал моим варакушкам крылья и поместил их всех вместе в прос­торную кутейку. Первые дни я кормил своих новых птиц мучными червями и обваренными муравьиными яйцами, как всегда смешан­ными с тертой морковью. Одна из птиц, ослабевшая после переезда в вагоне, погибла на следующий день после окончания пути, три другие чувствовали себя хорошо. Продержав варакушек в кутейке около недели, я рассадил их поодиночке в обычные соловьиные клетки. К этому времени все птички привыкли к корму, мало бились и, как мне казалось, тихонько начинали запевать по вечерам. (Из- за полотняных стенок кутейки поющих птиц видно не было, а их тихое пение заглушалось неумолчным концертом остальные моих птиц.)

После размещения варакушек по клеткам их пение начало раз­даваться более отчетливо. Вначале птички пели только по вечерам, когда спускались уже густые сумерки, но скоро они начали петь и днем. Все три пели по-разному, а так как мне особенно нравилось пение одной из них, то я поместил клетку с этой варакушкой над большим письменным столом, за которым я постоянно работал и где была прибита специальная широкая полка для клеток с моими любимыми птицами. Варакушка, постоянно видевшая меня подле своей клетки, вскоре совершенно перестала дичиться и охотно брала из рук мучных червей — свое изысканное лакомство. Однако, не­смотря на полное отсутствие у моей птички робости, петь она при мне не решалась, предпочитая заниматься пением, когда в комнате никого не было.

Из-за своей миловидности, изящества всех движений, скром­ности поведения и мелодичности своей песни эта варакушка сде­лалась скоро общей любимицей всей нашей семьи. Летом во время линьки, проходящей у варакушек особенно бурно (птицы разом теряют все рулевые перья и большую часть контурных на груди и боках и делаются полуголыми), две моих варакушки погибли, но любимая благополучно надела свой бледный осенний наряд, опра­вилась, и ее песенка снова начала звучать с ноября, хотя первое время очень негромко.

Моя варакушка очень любила купаться. Утром, прыгая направо и налево перед дверцей своей клетки, она как бы настойчиво тре­бовала себе ванночку. Едва ванночку к ней ставили, варакушка сейчас же прыгала в воду, и из клетки в разные стороны летел фон­тан брызг. Воду приходилось ставить в клетку по 3—4 раза, так как она непременно расплескивалась этой донельзя чистоплотной пти­цей. После купания, варакушка, мокрая как мышь, взбиралась на жердочку и, сидя неподвижно, обсыхала. Эта процедура купания неизменно повторялась ежедневно.

В последние годы я имел еще одну варакушку. Эта птичка была куплена моим сыном ранней весной в Москве. Она была сиделой, так как прожила в клетке около года. Птичка не боялась людей, со­вершенно не билась в клетке и с самых первых дней пребывания у нас много пела. К сожалению, в общем хоре наших многочислен­ных птиц ее песня почти не была слышна — было видно, что у ва­ракушки раздувается горлышко, открывается клюв, изредка доно­сились ее отдельные звуки, но песни как таковой разобрать было невозможно… Сколько-нибудь длительных наблюдений провести над этой варакушкой мы не смогли, не могли и привыкнуть к ней, так как в июле, начав линять, птичка погибла.

Я очень подробно познакомился с этими чудесными птичками во время своего пребывания в Центральном Казахстане, где они относятся к самым многочисленным из местных мелких насеко­моядных птиц. Варакушки населяют здесь берега степных рек и озер, заросли карагача, растущие в обширных и влажных межсо — почных долинах, селятся по берегам канав и арыков ороситель­ной сети. Сейчас же после весеннего прилета, падающего на двад­цатые числа апреля, сперва только по вечерам и ночам, а позднее и днем повсюду звучит пение этих птиц (местное население из-за ночных песен считает их соловьями). Поющий самец садится либо на высокий стебелек тростника, растущего у речки, либо на средин­ную ветвь насаженных вдоль арыков тополей и с полным самозаб­вением издает свои рулады. Во время пения довольно осторожная весной птичка, скрывающаяся, как правило, при приближении человека куда-нибудь на землю в чащу травы и растений, забывает про все на свете и к поющей варакушке можно подойти очень близ­ко, на два-три шага.

В конце июня и в начале июля птенцы варакушек покидают гнезда, и все огороды поселков, все берега арыков наполняются этими молоденькими птичками, носящими до конца августа свой коричневый с белыми крапинками наряд. Старые птицы в это время линяют, и линька у варакушек на свободе происходит так же интен­сивно, как в клетках. На некоторое время птички теряют даже спо­собность к сколько-нибудь продолжительному полету, а только прыгают по земле, помогая прыжкам взмахами крыльев, почти ли­шенных маховых перьев. Полуголые прыгающие птички в этот пе­риод делаются очень своеобразными, напоминая каких-то 1юрких мышей, но не птиц.

Молодые варакушки, оставленные родителями и добывающие пропитание самостоятельно, не понимают еще, что людей нужно остерегаться, поэтому они очень доверчивы и спокойны. Мне много раз приходилось видеть трогательную доверчивость и отсутствие чувства боязни перед человеком у этих птенчиков. Если в жаркий, солнечный день сесть или лечь неподвижно где-нибудь в тени то­полей у берега арыка оросительной системы, то сейчас же к вам под­летит несколько птенцов варакушек, которые усиленно охотятся за мухами и другими насекомыми, летающими здесь. Неподвижная фигура человека совершенно не беспокоит птичек и не вызывает в их сознании никакой тревоги. С каждой минутой варакушки на­чинают подлетать все ближе и ближе, скачут около головы, а иногда наиболее смелые и малоопытные из них садятся на руки, плечи и ноги, пытаясь поймать и схватить муху или комара, поместив­шихся на неподвижной человеческой фигуре. Охота за мухами привлекает варакушек также и в жилые дома, и в это время вара­кушки часто залетают в комнаты и коридоры построек.

Линька старых птиц и смена птенцового наряда на оперение взрослых оканчиваются у варакушек в первых числах сентября. И снова начинает раздаваться по вечерам у берегов обмелевших арыков их негромкая, осенняя песня, звучащая вполголоса.

ЩЕГЛЫ

Ежегодно осенью — в октябре и ноябре — на главных улицах Орджоникидзе можно встретить ребят, продающих щеглов. В ру­ках у птицеловов маленькие, неуклюже сбитые клетки, а в них какое — то месиво из этих пестрых и очень красивых птиц. Рыночная сто­имость щеглов весьма невысокая, а если вы покупаете птичек «на выпуск», то стоимость снижается. Но птички замучены и, выпущен­ные вами, даже не могут взлетать, и их снова ловят ребята.

Если есть желание держать дома щеглов, то нет ничего проще, чем купить их, тем более, что эта птица встречается почти всюду на территории нашей страны. Много интереснее и приятнее этой покупки — поймать щеглов самим. На Кавказе, где щеглов очень много, ловля их — дело не хитрое, и настоящие птицеловы счи­тают ее мальчишеской охотой. Лучшим временем для ловли щеглов на Северном Кавказе являются поздние осенние месяцы.

Туманный осенний день. Горные хребты, окружающие Орджо­никидзе, закрыты свинцовыми тучами. Видны только, и то не до самых вершин, скрываемых серой пеленой, горы первого Лесис­того хребта. Отдельных деревьев различить нельзя, и лес кажется разрисованным грубыми мазками красок в оранжевые, бурые, крас­ные и темно-зеленые тона, разбросанные фантазией художника.

Километрах в 2 от подножия гор, там, где расположены при­городные индивидуальные и колхозные огороды (в это время уже убранные) — лучшее место для ловли щеглов.

Здесь по участкам, через которые проходят излучины неглу­боких глинистых оврагов, со склонами, поросшими высокими ре­пейниками с их малиново-бурыми шишками семян и низенькими кустиками верблюжьей колючки,— излюбленные места кормежек пролетных осенних птиц.

Для точка мы облюбовываем ровную полянку у края балки. Бурьяны, растущие здесь, занимают небольшой клочок склона, около балки расположено убранное картофельное поле с побурев­шей ботвой, недалеко огород, на котором была посеяна кукуруза, и ее светлые серо-желтые стебли одиноко торчат сейчас вверх. Рядом с кукурузой небольшие участки подсолнечников с черными толстыми стволами.

Устраиваем наш точок шагах в сорока от бурьяна. Выставлен­ные манные птицы немедленно начинают подавать свои голоса. В такие ненастные осенние дни в предгорьях Кавказа бывает всегда много пролетных стай мелких воробьиных птиц, останавливающих­ся в этих местах на дневки перед трудным перелетом через высокие перевалы хребтов.

Над нами, чаще всего в направлении к югу, к горам, одна за другой летят стаи и стайки разнообразных птиц. Разбросанным строем высоко пролетают большие стаи обыкновенных овсянок.

. Прыгая в воздухе, волнистыми линиями летят белые трясогузки. Густыми, тесными кучами с тихим щебетом следуют реполовы. Тинькая, не образуя стай, а чаще небольшими группами и в оди­ночку проносятся зяблики. С чириканьем, то взмывая вверх, то рас­сыпаясь по подсолнечникам, бурьянам и кукурузе, носятся стаи полевых воробьев. Летят, тихо посвистывая, зеленушки и, хрипло чирикая, вьюрки. С тихими несмелыми трелями, будто спеша куда — то, пролетают разные жаворонки… Многие из птиц снижаются и, сделав несколько кругов, рассыпаются по снятым огородам в на­дежде поклевать каких-нибудь семян, зарядиться для дальнейшего трудного путешествия. Иногда внезапно все стайки птиц стрем­глав бросаются врассыпную, а за отдельной отбившейся при этой общей панике птичкой устремляется или серый с длинным хвостом и округлыми крыльями ястребок-перепелятник, или голубоватый, быстрый сокол-дербник.

Наш манный щегол, сидящий в клеточке около расставленных репухов, кричит неистово свои громкие и звонкие позывы. Неболь­шая стайка щеглов, которая пролетала по руслу балки, с тихим, ме­лодичным щебетом, издаваемым этими птицами при полете, услы­шала позывы и свернула к нам. В такие пасмурные дни ловить птиц

Ю-Зак. 1002 при помощи клея очень удобно и добычливо — клей не блестит, мороза нет и клей не застывает и не разжижается под солнцем. Птицы, не замечая ничего необычайного в намазанных клеем пру­тиках, спокойно, не остерегаясь, садятся на них.

Стайка щеглов делает круг и разом опускается на репухи — вот мы и с добычей! Несколько щеглов повисают на репухах, не­сколько птиц прыгает по земле с прутиками, приклеившимися к ним. Ловля идет непрерывно. Стайка за стайкой летят щеглы* при­саживаются к кричащему заманку и прилипают к нашим пфути — кам. За очень короткий срок при этих условиях можно поймать более чем достаточное количество птиц.

Не всегда, однако, можно ловить щеглов так просто и успешно. Если день солнечный и клей на прутиках блестит, щеглы ведут себя весьма недоверчиво и осторожно. Они, чаще всего сделав не­сколько кругов над репухами, или улетают от них прочь, или, если заманок зовет слишком уж убедительно, опускаютя непосредствен­но на землю, минуя подозрительные прутики.

Поймав щеглов, прежде всего нужно произвести их отбор и в первую очередь отобрать самцов от самок. Сделать это не очень просто. К слову сказать, вполне безошибочного критерия для от­личия полов у этих яркоокрашенных птиц нет. Указания, имеющие­ся в руководствах, либо неверны, либо приводят признаки, не под­дающиеся точному определению. Часто у щеглов старые самки бы­вают более ярко окрашены, чем молодые самцы. Распространен­ное мнение птицеловов, что у самцов «усы» (перышки, покрыва­ющие ноздри) черные, а у самок белые — неверно. Различать сам­цов щеглов от самок можно при известном навыке по сумме мел­ких второстепенных признаков. Признаки, отличающие полы щег­лов, следующие: самцы обычно несколько кругінее самок. Красные перышки на лбу и вокруг клюва у них более яркого и чистого цвета (у самок красный тон тусклее и имеет несколько малиновый от­тенок). Границы между охристо-коричневыми пятнами на груди и белым фоном ее у самцов резче и т. д.

Пойманных щеглов, так же как и большинство других птиц, необходимо на первое время помещать в кутейки. Корм щеглы берут всегда охотно. Щеглы, робкие и пугливые птицы, с трудом привыкают к клетке и к людям и часто продолжают метаться по ней очень долгое время после поимки. Щеглы, как правило, отли­чаются сварливым характером и, когда их помещают в садки с другими птицами, постоянно ссорятся между собой и задирают своих сожителей. Чаще всего ссоры происходят у кормушек. Ка­кой-нибудь задорный щегол «абонирует» кормушку в свое посто­янное пользование. Он усаживается на нее и, втянув голову в плечи, опустив крылья, расправив хвост так, что становятся ясно заметны его крайние белые рулевые, с резким, трещащим криком бросается на каждую птицу, подлетающую к кормушке.

Эти угрозы никогда серьезного характера не носят и задира обыкновенно только пугает своих сожителей, не вступая ни с кем в драку.

Пойманные щеглы не начинают петь дольше других птиц и для того, чтобы услышать полнозвучную песню, их приходится выдер­живать в клетке не менее 2—3 месяцев.

Пожалуй, из всех наших обычных зерноядных птиц пение щег­лов по своей звучности, разнообразию строф и трелей наиболее богато и мелодично. Среди них попадаются отдельные особо вы­дающиеся певуны с исключительно хорошей песней.

Несмотря на обычность щеглов, эти птички довольно нежны и требуют внимательного ухода и очень часто погибают в клетках в течение первого года неволи. Чтобы сохранить щеглов у нас дома в продолжение ряда лет, необходимо много внимания и заботы уделять им. Прежде всего это относится к корму. При кормлении щеглов нужно постоянно разнообразить их рацион с непременным прибавлением к нему зелени, моркови и других витаминов.

В детстве я знал одного замечательного щегла, выведенного канарейками из яйца, подложенного в их гнездо, вскормленного и воспитанного этими птицами. Щегол был крупный и очень ярко — окрашенный самец. Его пение в основном напоминало пение кана­реек (его приемных родителей), в трели которых он очень к месту вставлял несколько своих чисто щеглиных, звонких строф.

У меня сейчас живут два самца щегла. Оба поют превосходно и много. Щеглы пойманы более 2 лет назад и сейчас совершенно ручные. Каждый из щеглов имеет свою ярко выраженную инди­видуальность и отличные друг от друга вкусы. Один из них — спо­койная и тихая птица. Когда я ставлю утром корм, щегол даже не находит нужным отодвигаться от моей руки. Другой довольно ро­бок, при моем приближении он забирается на верхнюю жердочку клетки и с недоверием поглядывает на меня. Один из щеглов очень любит давленые подсолнечные семена и почти не ест конопли, дру­гой, наоборот, предпочитает коноплю другим зернам. В одном толь­ко качестве мои щеглы вполне одинаковы друг с другом — в своей сварливости. Сидят оба щегла в отдельных клетках — рядом с од­ним находится клетка с клестами, рядом с другим — клетка со старым снегирем Акыном. Каждый вечер, устраиваясь для ночлега, оба щегла долго верещат, «браня» своих соседей, и пытаются через две стенки в клетках прогнать их от своих спальных жердочек…

Веселый и понятливый щегол принадлежит по своей яркой, пестрой, щеголеватой окраске к одной из самых нарядных наших зерноядных птиц, пребывание его у нас дома может доставить толь­ко удовольствие.

КАВКАЗСКИЕ ЩУРЫ

Наряду с альпийскими горихвостками кавказские щуры — одни из самых характерных птиц Кавказа, они относятся к тому основ­ному ядру представителей животного царства, которые появились на Кавказе еще в те отдаленные геологические времена, когда Кав­каз был островом, омываемым со всех сторон морями.

Обитая, подобно краснобрюхим горихвосткам, в самой верхней зоне Кавказа, встречаясь на высотах и у ледников всего массива, кавказские щуры живут не в суровых и мрачных ущельях — родине горихвосток, а на освещенных солнцем альпийских лугах, где бога­тая и разнообразная растительность позволяет этим исключительно зерноядным птицам находить достаточное количество семян и зерен.

Питание растительной пищей, возможность добывать ее в тече­ние почти всего года у себя на родине (высокие стебли субальпий­ского высокотравья не засыпаются снегом, с них семена можно клевать птицам даже зимой) не заставляет щуров, подобно гори­хвосткам, после выпадения в верхних зонах гор ранних осенних снегов непременно спускаться в низины ущелий, на берега рек. Не будучи особенно многочисленными и в своей гнездовой области, щуры — сравнительно редкие зимние гости высокогорных долин и встречаются здесь далеко не ежегодно.

В конце мая и в начале июня начинается цветение горных ра­стений. Покрываются кремовыми с коричневыми жилками и кра­пинками в середине венчиков и крупными соцветиями вечнозеле­ные с массивными, толстыми листьями ползучие рододендроны, цветут фиолетовые горные примулы, душистые анемоны с разно­образными оттенками своих нежных цветов, розовые ромашки и горная гречиха, синие генцианы, коричнево-желтые лилии. Суб­альпийский луг делается похожим на богато украшенный, пестрый персидский ковер, по которому разбросаны яркие пятна цветов и серые обломки скал и камней, покрытые желтыми лишайниками. К этим лужайкам, окружая их со всех сторон, спускаются отвесные

Скалы с кустиками колючих астрагалов и камнеломок, лепящихся по карнизам и выступам, здесь бегут быстрые родники и ручьи, часто падают водопады. Здесь можно встретить кавказских щуров, которые сидят на обломках камней, или перелетают по скалам, или поют на ветвях рододендронов.

Можно, наверное, услышать их громкое, прерывистое пение, звуки которого разносятся в прозрачном воздухе горных высот на целые километры.

В декабре и январе, в самые холодные и снежные месяцы года, когда постоянные метели и буйные вихри сломают хрупкие высо­кие стебли однолетних альпийских растений, когда снег покроет даже пологие склоны горных лугов толстой пеленой и сугробами скопится у кустов рододендронов,— в такие зимы голод и снег сгоняют кавказских щуров в заросли облепихи кавказских речных долин.

Спустившись в эти долины, щуры никогда не отлетают так да­леко в направлении к равнинам, как это делают горихвостки. По ущелью Военно-Грузинской дороги, в долине, где течет Терек, мы никогда не встречали щуров ниже отрогов Скалистого и Бокового хребтов, т. е. не ниже районов селений Чми и Казбека.

Много лет работая на Кавказе и наблюдая интересных птиц, мне неоднократно случалось добывать и видеть кавказских щуров в их естественной домашней обстановке и в весенне-летние месяцы у ледников Казбека и Джимарай-Хоха, и зимой в ущелье Терека. Сравнительная редкость этих птиц, труднодоступная гнездовая область щуров не позволила до настоящего времени никому из на­туралистов выяснить сколько-нибудь подробно отдельные моменты из их биологии, и, в сущности, все описания кавказских щуров, имеющиеся в нашей литературе, носят чисто регистрационный характер. Интересы старого птицелова заставляли меня предпри­нимать всякого рода попытки, чтобы тем или иным способом до­быть этих птиц живыми, а затем понаблюдать за ними.

Теоретически это не представляло, казалось бы, особых затруд­нений. Наблюдения над зимующими щурами показали, что зимами щуры держатся стаями и стайками (иногда стаи достигают до 100 и более птиц) и что они легко подлетают на позывы птиц того же вида. Весь вопрос упирался, таким образом, в необходимость до­быть первого щура — заманка. Без заманка ловить зимующих щу­ров почти безнадежно. Будучи весьма осторожными птицами, щуры, вспугнутые с мест кормежек на кустах облепихи, почти непременно улетают на скалы окружающих гор, и «подгонять» их к снастям лова бесцельно и невозможно.

Единственным способом добывать заманка была поэтому по­пытка легко ранить птицу. Однако это было трудно сделать и все зависело целиком от случайностей. Добыв довольно много зиму­ющих и гнездящихся щуров, я не имел ни одной легко раненной птицы. Попытки держать щуров в клетке делались раньше, но они

Принадлежали неискушенным в этом деле лицам — скорее натура­листам, чем птицеловам, и результаты этих попыток были мало­убедительны.

То, о чем в течение около 30 лет тщетно мечтал старый птице­лов, удалось молодому. Мой сын Р. Л. Бёме во время орнитологи­ческих сборов в окрестностях сел. Чми (Военно-Грузинская до­рога, Грузия) зимой 1947 г. ранил в крыло взрослого самца щура и живым привез его домой в г. Орджоникидзе. Рана щура была до­вольно тяжелой — в правое крыло попали две или три дробинки, совершенно раздробившие все кости предплечья и кисти. День, когда был добыт щур, был очень морозный, и птица была приве­зена домой окоченевшей от холода в тяжелом состоянии. Мы за­лили ранки щура йодом, присыпали стрептоцидом и поместили птицу в маленькую клетку с насыпанным на ее дно кормом — се­менами подсолнечника, конопли, проса и ягодами облепихи. Щур был так измучен, что самостоятельно корма не клевал, если же мы его легонько подталкивали, он, как-то совершенно автоматически, нагибался, разгрызал два-три зернышка конопли и, снова нахохлив­шись, сидел неподвижно на дне клетки. После нашей возни с ра­неной птицей через полтора часа щур начал понемногу оживать и приходить в себя. Он уже взбирался на жердочку клетки и кле­вал зерна без всяких толчков. Мало-помалу птица совершенно оправилась.

По своим размерам кавказский щур походит примерно на дроз — да-белобровика, но кажется несколько больше его из-за длинного хвоста. Взрослый старый самец чрезвычайно красивая птица, ярко­карминного цвета, с мелкими сероватыми крапинками на голове, зобе и груди, надхвостье и подхвостье гораздо светлее головы, ро­зовые; крылья и хвост бурые с кровяно-красными краями перьев и таким же налетом на кроющих. Когда наш щур оправился, мы пере­вели его в просторную проволочную клетку.

Через несколько дней после добычи щура Р. Л. Бёме посчаст­ливилось там же подстрелить и второго. Второй был принят нами за самку и его рана была очень легкой — одна дробина, скользнув по крылу, очевидно, контузила щура, который даже и не опускал крыла. По окраске вторая птица была самкой, окраска ее была бу­ровато-серая, с темно-бурыми центрами большинства перьев и од­нообразно серым подхвостьем. Посаженный к первому второй щур никаких хлопот по уходу за собой нам не причинил. Он сейчас же начал брать корм и со своим товарищем по клетке жил весьма мир­но, никогда не вступая с ним в ссоры и драки.

Оба эти щура живут у нас до сих пор, т. е. уже третий год, и на­блюдения за ними позволили уточнить и дополнить очень много невыясненных моментов из жизни этих редких обитателей высоко­горного Кавказа. Щуры помещаются в небольшом садке, вместе с ними живет самец пуночки — уроженец европейской тундры. Все 3 птицы живут дружно, не задирая друг друга. Кормим мы щуров разнообразным зерновым кормом — овсом, льняным семе­нем, коноплей и ягодами. Ягоды (чернику, рябину, калину, брус­нику) они едят очень охотно.

Прожившие около полугода в Орджоникидзе, щуры были пере­везены нами (в сентябре 1948 г.) в Брянскую область и вынесли длительное (около 2 недель) путешествие в тряском полутемном товарном вагоне вполне благополучно, несмотря на то, что переезд совпал для них с периодом весьма интенсивной линьки. Вот основ­ные вопросы, выясненные нами при изучении этих птиц у нас дома.

Щуры в неволе поют в течение почти всего года, начиная с но­ября и кончая августом, прекращают петь только на период линьки. При наблюдении щуров зимой на свободе, ни мне, ни моему сыну никогда не случалось слышать их пения. Основа песни щуров — это громкий прерывистый свист, повторяющийся 7—9 раз. Он зву­чит примерно как «фью-фью-фью-фью»… Особенно громки и вы­соки два-три первых звука, затем звуки делаются тише и тон сни­жается. Иногда этот «боевой клич» начинается с протяжной ноты «тиу-ти», а затем следует «фью-фью»… Кроме этой песни, щуры постепенно насвистывают тихие, довольно разнообразные мелодии вполголоса. Поющий щур приподнимает хохолок на голове, вытя­гивает шею и, несколько закидывая назад голову, производит свои свисты.

Птица, добытая Р. Л. Бёме после старого самца, оказалась мо­лодым самцом. Будучи окрашен совершенно так же, как и самка, после первой линьки летом 1948 г. этот щур сделался абсолютно тождествен по оперению с одновременно с ним перелинявшим самцом. Следовательно, прекрасное рубиново-красное оперение эти птицы надевают лишь на второй год своей жизни, а до года по опе­рению молодые самцы не отличаются от самок.

Однако наши птицы надели не красное оперение. Как это и бы­вает обычно у красных птиц, линяющих в клетках, окраска их перьев сменилась на грязно — и соломенно-желтую. После второй линьки (в 1949 г.) тон окраски наших щуров сделался немного ярче, при­няв оранжево-желтый оттенок.

Линька у щуров начинается в конце июля и достигает разгара в конце августа. Идет она очень интенсивно. Постепенно сменяются только маховые перья, а рулевые теряются один за другим следом, и линяющий щур на известное время почти совсем лишается хвоста. Дольше всего старые перья сохраняются на темени, затылке и се­редине груди. Полностью линьку наши птицы закончили в 1948 г. в середине октября, в 1949 г.— к концу сентября.

Р. Л. Бёме удалось наблюдать в садке ток этих птиц. Токовал молодой самец. Плотно прижав перья на голове, несколько опус­тив крылья и расправив хвост, он, нагибая и поднимая вытянутую шею, поворачиваясь в стороны, изредка взмахивая крыльями, вер­телся перед вторым самцом и громко распевал свои трели. Ток продолжался минут 10—15.

Просыпаются щуры очень рано — едва начинает светать, раньше большинства других наших птиц. Проснувшись и расправив оне­мевшие за ночь мускулы, щуры сейчас же принимаются свистать свои трели. Насвиставшись, они спускаются к кормушкам и по­илкам. Купаются щуры очень редко. Но если они это проделывают, то намокают до последней нитки и просыхают очень долго. Днем у них часто происходят забавные игры — щуры, распустив крылья и хвосты, со свистом гоняются друг за другом. Цель игры — согнать партнера с жердочки на дно клетки. Когда это удается, роли ме­няются. Это безусловно игра, а не драка, так как щуры во время этой процедуры никогда не клюют и не щиплют друг друга. Вечером в освещенной комнате щуры никогда не спят, а прыгают по жер­дочкам, клюют корм, поют. Они довольно живы и бойки и сидят на жердочках неподвижно очень редко. Кавказские щуры относят­ся к одним из самых спокойных и быстро приручающихся птиц. Помещенные в тесные маленькие клетки, они никогда не бились и, как я уже говорил, с первого дня начали брать любой корм.

В заключение очерка о кавказских щурах, живущих у нас дома, у меня возникает законный вопрос к лицам, возражающим против содержания птиц в клетках и считающим это занятие варварством, жестокостью, совершенно бесцельным делом.

Уважаемые товарищи! Сообщите, каким образом можно было бы получить данные о кавказских щурах, редких птицах, обита­ющих у вечных снегов высочайших вершин Кавказа, куда и до — браться-то в мае — июне почти невозможно? Каким образом мож­но было бы наблюдать изо дня в день жизнь, повадки, характер этих птиц, не взяв их к нам домой?

СНЕГИРИ

С наступлением весны, в продолжение всего лета и осени, вплоть до первых снегопадов, вы не увидите ни в деревнях, ни в селах, ни в городах и поселках красногрудых снегирей, птиц таких примет­ных, так ярко окрашенных и так контрастно украшающих белый зимний пейзаж, что, конечно, их знает каждый. Когда начинаются весенние ростепели и на месте сплошного снежного покрова появ­ляются первые проталины, когда повсюду побегут мутные ручьи и из земли настойчиво полезут первые зеленые травинки, а на концах сосен и елей полопаются «восковые» чехлы, сдерживающие напор буйно стремящихся на волю молодых хвоинок, все снегири, жив­шие зимой по опушкам лесов, в садах городов и сел, по дубравам и рощам, откочуют на свои родные гнездовья — в густые сосновые и еловые боры. Там они построят искусные гнезда, помещающиеся где-нибудь в развилине густой и пушистой елки, выведут и выкор­мят птенцов, там они проведут тяжелое время линьки и там их птенцы сменят свой первый коричневый наряд на красное оперение взрослых птиц.

Снова после ненастных дождливых осенних дней начнутся первые заморозки, реки, пруды и озера покроются крепким льдом, выпадет первый снег и опять по дороге на работу, проходя под деревьями городских садов и бульваров, вы услышите печальный и негромкий свист и, присмотревшись, увидите снегирей.

За свое красивое оперение и за легкую приручаемость снегири относятся к одним из часто содержимых в клетках птицам. Спо­койный, иногда даже несколько флегматичный характер, отсутст­вие страха перед людьми, любовь к ягодам рябины, калины, обле­пихи и другим, а также инстинкт общественности, заставляющий непременно лететь на призывы заманков, помогают при ловле этих птиц. Ловля снегирей относится к наиболее простым видам этого рода охоты. Снегирей ловят всякого рода ловушками и снастями.

Начало зимы. Пушистый снег покрыл густой пеленой посевы, болота, лужайки и лесные поляны. Мороз крепчает только по но-

Г— ——————————————————————————————————————

Чам, днем, когда пригревает солнце, снег еще тает, на снегу нет прочного наста и он пока не хрустит под ногами. В один из ясных зимних дней, часто бывающих в декабре на Северном Кавказе, мы отправляемся на ловлю снегирей в лес.

Лес сказочно красив. Ветви деревьев и кустарников одеты гус­тыми гирляндами инея. Они кажутся сделанными из какого-то чудесного серебристо-голубого металла, искрящегося тысячами блесток под бледными лучами зимнего солнца. В воздухе слышится непрерывный шелест и шорох — это оттаивающие после ночного мороза ветви сбрасывают тяжелые инкрустации инея, падающего крупными хлопьями на почву. Попискивают синицы, лазающие оживленными стайками по деревьям и обивающие с ветвей комья инея, где-то пронзительно кричит постоянный зимний спутник синиц — рыжегрудый кавказский поползень. Над деревьями, на­правляясь к ольховой рощице, пролетела, тихонько чирикая, стайка чижей. В глубокой балке слышен дробный стук дятла. Со старого дерева дикой груши, почти до вершины покрытой вечнозелеными шарами омелы, слетает, увидя нас, стайка дроздов деряб (они кле­вали свое любимОе лакомство — липкие, белые ягоды омелы). Все это не то, что нам нужно. Прислушиваясь, пробираемся среди кус­тарников и деревьев опушки, стряхивая с ветвей иней, очень не­приятно сыплющийся нам за воротники. Наконец из густого хмель­ника, переплетающего лианообразными длинными побегами куст калины, до нашего слуха доносятся негромкие печальные свисты и мало музыкальные песенки — комбинации свиста, какого-то вор­чания и тихого поскрипывания — это нужные нам снегири, стайка которых кормится на кустах калиныо

Подходим ближе. В белых хлопьях снега и инея, красно-кар­миновыми пятнами, отороченными блестяще-черными крыльями, хвостами и шапочками на головах, с нежно-серыми спинками, эффектно вырисовываются видимые на далеком расстоянии грудки самцов снегирей. Их здесь около десятка. Присмотревшись, мы замечаем и самок, вместе с самцами клюющих кисти ягод, с их шоколадно-серым оперением, неприметным издали.

Снегири лазают по веткам кустарников, присаживаются у ка — кой-нибудь кисти калины и, вытянув шейки, вылущивают зернышки из ягод, бросая на землю их кожуру и брызгая во все стороны жид­ким красным соком. Два илй три самца, очевидно уже удовлетво­ренные едой, перелетели на верхние ветки куста и, распушив свое карминное оперение, поворачиваясь из стороны в сторону, раздув горлышки и подергивая хвостами, с похвальным усердием вы­свистывают скрипучие, тихие мелодии. Особенно хороша эта стайка кормящихся снегирей на фоне вот такого зимнего лесного пей­зажа, когда красная расцветка птиц гармонирует и резко контра­стирует с ослепительно белыми от инея ветвями.

Если вблизи от кормящейся стайки расставить птицеловные снасти — западню, механический и обыкновенный лучки, палочки, намазанные клеем, а около снастей поместить снегиря-заманка, можно, наверное, рассчитывать поймать этих спокойных птиц, которых очень скоро привлечет к себе голос манного снегиря.

…Нудно-длинная, слякотная осень с постоянно идущими мел­кими осенними дождями, с холодным ветром, ежедневно прино­сящим все новые и новые порции низко нависающих серых туч в одном из маленьких, захолустных городишек Брянской области Новозыбкове. Новозыбков, напоминающий большое село, широко разбросал свои деревянные невзрачные домишки и грязные, а осенью и весной совершенно непроходимые улицы, вблизи от зна­менитых брянских дубрав, подходящих почти к самой городской черте. Наконец, начавшееся с вечера резкое похолодание вчера утром вызвало изменение погоды. Крыши, улицы и деревья город­ских насаждений покрылись белым, ровным покровом, закрывшим и ухабы дорог и грязь тротуаров.

На одной из улиц, у самой окраины города, недалеко от полотна железной дороги, непосредственно за которой начинается лес, жи­вет семья местных птицеловов.

Рано утром после выпавшей вчера первой пороши меня раз­будил настойчивый стук в дверь. Это — страстный охотник-птице­лов пришел одолжить у меня снегиря-заманка. Мой снегирь — птица заслуженная! Живя со мной уже более 3 лет, он проделал два длинных путешествия из Москвы, где он был куплен на птичьем рынке, на Кавказ и с Кавказа в Брянскую область. Дважды пере­линяв в клетке, снегирь сделался из ярко-красного бледно-розо­вым, в его хвосте и крыльях, бывших когда-то блестяще-черными, появились белесые «седые» перья. Для ловли он незаменим — стосковавшись по снегирям, вынужденный жить все время в об­ществе других птиц, когда его выставляют заманком, он непрерыв­но издает свои позывные звуки, убедительно приглашая свободных товарищей хотя бы на несколько минут завернуть к нему. Передав снегиря, я договорился с птицеловом, что приду на ловлю после работы.

Этот птицелов живет в маленьком домике. На улице у домика высокий ясень с остающимися на нем на зиму гроздьями семян — летучек, которые любят снегири. При домике, как раз напротив окон, небольшой огороженный садик с несколькими рябинами и стеблями высокой конопли. Место для ловли загнанных снегом на окраины города снегирей самое подходящее! Процесс ловли к тому же можно наблюдать через окошко, не выходя для этого в сад или во двор.

Снегири, обитающие в брянских хвойных лесах, при первом настоящем снеге выбираются из леса на опушки, залетая на окра­ины городов, деревень и сел. Я освободился от работы часов в 12 дня и сейчас же направился к своему приятелю. На ясене сидело 3 снегиря, они перекликались с моим заманком. Снасти для ловли, стоявшие в садике, были уже готовы. Устроившись у окон, мы стали наблюдать за происходящим в садике, отдав строгий наказ всем домашним — во двор не выходить и птиц не пугать. Очень скоро

3 снегиря, которых я видел сидевшими на ясене (к ним подлетела еще пара), наевшись вдосталь летучек ясеня, повинуясь страстным призывам заманка, перепорхнули в садик. Пробыв некоторое время на рябине (с нее предусмотрительно еще заранее были собраны почти все ягоды), пара самцов снегирей слетела на снег и запры­гала к ловушкам. Предметы были птицам незнакомы, но особен­ного страха своей неподвижностью не вызвали. Один из снеги­рей, заметив на столике ловушки красную, сочную рябину, под­солнечные и конопляные семена, как-то боком прыгнул к столику, клюнул ягоды, спустил сторожок и забился под сеткой. Особенно не испугавшись треска хлопнувшей пружины, остальные снегири только перелетели с нижних веток дерева на верхние.

Прошло еще несколько минут… Снегирь-заманок продолжал не только свистеть, но временами скрипел свои лучшие рулады, при­глашая к себе товарищей. Одна серая самка, то ли прельщенная песнями старого импровизатора, то ли захотевшая попробовать семечек подсолнечника, присела на крышу западни, долго рассмат­ривала снегиря-заманка и лакомства, лежащие в ловушке, нако­нец решилась и перепрыгнула сперва на открытую дверцу захло­пывающегося отделения западни, а затем к зернам. Ловушка за­хлопнулась.

Пойманным снегирям следует подвязывать крылья и помещать их первые дни в кутейку. Редко видящие летом людей снегири пуг­ливы и сильно бьются, бросаясь на стенки клетки. Эта боязливость птиц проходит очень скоро, и уже на 4—5 день пойманных сне­гирей можно пересаживать в обычные помещения. Привыкают снегири и к клеткам и к людям очень быстро и часто начинают петь недели через 2 после поимки. Их немудреная песенка, конеч­но, особого удовольствия доставить своей мелодичностью не может, но, как я уже говорил, их привлекательное красное оперение, спо­койный нрав, нетребовательность к корму и способность привы­кать к хозяину делают снегирей одними из самых приятных птиц у нас дома.

Живут в клетках снегири (при внимательном уходе за ними) по нескольку лет и поют буквально целыми днями. Привыкнув к людям, снегири не прекращают своей песни, если даже подойти вплотную к их клетке. Среди очень большого количества самых разнообразных птиц, живших у меня, к своим снегирям я всегда чувствовал особое расположение и дружбу, и для меня поэтому вполне понятно чувство мальчика из известного стихотворения А. Барто, который «мучился» несколько дней, который «послушно надевал калоши», даже если «было сухо», который даже «с дев­чонками не дрался» только для того, чтобы ему купили снегиря, у которого «ярко-розовая грудка и два блестящие крыла!».

ДРОЗДЫ

Мне приходилось слышать песни птиц и в беспредельных степях Казахстана, и высоко в горах среди зарослей рододендронов, у горных вершин Кавказа, и у просторов синего Каспия, и в дрему­чих сосновых борах Владимира, и в брянских дубравах, но почему — то самые теплые чувства пробуждают в моей памяти воспоминания о весенних песнях черных дроздов.

Чудесными гармониями гремят весенними ночами песни соло-^ вьев, разнообразнейшие сочетания сложных импровизаций слы­шатся в голосах джурбаев, отчетливо и задорно поют зяблики, радостные, весенние настроения в такт отбивают синицы, но столь печальных мелодий, полных невыразимой меланхолии, глубоких и скорбных флейтовых звуков, как в песнях дроздов, нет у других наших птиц. Когда я пытаюсь вызвать в памяти воспоминания о звуках этих весенних песен, они непременно ассоциируются с кар­тинами особенно близкими и любимыми…

Ранняя весна в предгорьях Северного Кавказа. По опушкам лесов, по склонам балок, поросших кустами орешника и низень­кими деревьями, на сырых лужайках, в тени столетних чинар цве­тут перевернутые вверх дном трехгранные стаканчики белых под­снежников с их едва уловимым запахом весны и малиновые, соб­ранные в кучки колокольчики хохлаток; полянки опушек усеяны синими звездочками пролески, а у кустов видны темно-фиолето­вые душистые горные фиалки. Невысокие деревца верб, растущие кое-где по берегам быстро бегущих ручьев и речек, покрыты пу­шистыми нежно-желтыми барашками соцветий, вокруг них жуж­жат целые рои пчел и шмелей. В воздухе стоит золотистый туман от пыльцы, сыплющейся при порывах легкого ветерка из распустив­шихся сережек ольхи и орешников. Начинают цвести дикие фрук­товые деревья — яблони, груши, алыча и кизил, покрывающиеся белыми, кремовыми, розовыми и желтыми цветами. Днем лес на­полнен веселыми голосами многочисленых здесь синиц, звонким «боем» зябликов, переливами зарянок и лесных завирушек, одно­образными мотивами поющих пеночек-теньковок. Диск солнца ка­тится к западу, и дневные голоса леса постепенно смолкают. Через какой-нибудь час, когда солнце скрывается за зубцами снежных вершин горных хребтов, но еще светло, уже начинают звучать ве­сенние рулады дроздов…

Я любил в такие весенние теплые вечера первых чисел апреля выйти куда-нибудь подальше за город, к берегу быстрой горной речки, чтобы послушать дроздов. Хорошо в такой вечер прилечь на нежную, только нто показавшуюся из земли изумрудно-зеленую травку, заложить руки за голову и смотреть в бездонное голубое небо, розовеющее закатными красками, следить за легкими воз­душными облачками, бегущими в неведомую даль, ни о чем не ду­мать, а только слушать и слушать поющих черных дроздов, слу-

Шать их не по-весеннему грустные мелодии, своей печалью про­никающие в сердце…

Поющая птица садится на ветки грушевого дерева, которое по­крыто белыми кистями цветов и зелеными шарами омелы, немного опускает крылья, и, оставаясь совершенно неподвижной, закры­вает мечтательно глаза, окаймленные оранжевыми веками. Начи­нается мелодия низкой и продолжительной флейтой, после этого следует короткая пауза и ряд мелодичных унылых, но изумительно гармоничных звуков, снова пауза, глубокий короткий повторя­ющийся свист.

Постепенно розовые краски заката густеют. Смеркается. Все дольше продолжаются паузы в песнях дроздов. Понемногу зати­хают и трели. Только изредка, то один, то другой из вечерних пев­цов издает звонкий отдельный свист… Затихают, наконец, и они. Темнеет. Пора становиться на тягу — сейчас полетят вальдшнепы…

Короткая кавказская весна в полном разгаре. Все деревья и кустарники покрылись свежей маслянистой зеленой и сочной лист­вой, сменившей нежные весенние цветы. На лужайках и лесных полянах цветут кукушкины слезки, белые лабазники, зацветают крупные ромашки.

Опушки наполняются одурманивающим запахом оранжево­желтых цветущих азалий. Теперь черные дрозды поют не только на утренних и вечерних зорях — они нашли себе подруг, разби­лись на пары, построили гнезда и коричнево-бурые дроздихи си­дят на яйцах, а угольно-черные самцы дрозды развлекают самок печальными импровизациями целыми днями… Пройдет еще каких — нибудь 10 дней и из яиц у дроздов выведутся птенцы, беспрестанно требующие корма, и песни дроздов прекратятся до следующей весны. Очень редко, улучив свободную минутку, какой-нибудь дрозд просвистит короткую песню. Некогда сейчас птицам, у них горя­чая «рабочая» пора и им сейчас не до грустных мелодий!

Если вы собираетесь заводить у себя дома дроздов, то весна — самое лучшее время для этого. Разыщите гнездо с птенчиками и дождавшись, когда птенчики оперятся, но еще не будут вылетать из гнезда, перенесите весь выводок к себе домой, в клетку. Моло­дые дрозды очень прожорливы, вам придется дней 10—12 пово­зиться с ними, выкармливая их из рук до тех пор, пока они сами не научатся клевать предлагаемый им корм со дна клетки и из кор­мушек. Но за ваши хлопоты и возню вы будете вознаграждены сторицей, вы получите несколько вполне ручных, не боящихся вас дроздов. Имейте в виду, что дрозды очень робкие и пугливые пти­цы, поэтому пойманные во взрослом состоянии они с трудом осваи­ваются с жизнью в клетках, долго бьются в них и почти никогда полностью не приручаются.

Дроздятам первое время надо давать корм через каждые 1,5— 2 часа, постепенно удлиняя промежутки между кормлениями, до­водя их до 3—4 раз в день.

Я выкармливал своих дроздят дождевыми червями, тонко на­резанными ломтиками вареного мяса и размоченным в воде изюмом (сабзой). Когда дроздята начинали брать корм самостоятельно, я переводил их на обычный рацион дроздов.

Петь молодые дрозды начинают в конце августа (они ворчат или шебуршат, как говорят птицеловы). В начале сентября они заканчивают линьку, и черные дрозды вместо бурого, пятнистого оперения первого птенцового наряда надевают наряд взрослых птиц. В это время самцы черных дроздов уже легко отличаются от самок.

Разница в оперении самцов и самок заметна только у черных дроздов, у остальных (несмотря на ряд признаков, указываемых в руководствах по содержанию птиц в клетках) полы ни по опере­нию, ни по величине и выражению глаз, ни по общему сложению, ни по общей величине, которая зависит от питания птенцов, не отличимы. Единственным критерием определения пока является пение самцов и молчание самок. Если молодые дрозды не начи­нают петь (вернее «ворчать») до ноября, следовательно, это самки и держать их в клетках смысла нет. За последние годы на основа­нии наблюдений за моими дроздами (черными и певчими, выкорм­ленными в клетках) я пришел к следующим выводам.

Дрозды подобно некоторым другим воробьиным птицам дости­гают половой зрелости лишь на втором году жизни. (Возможно, что это относится не ко всем этим птицам.) Факты, позволяющие вывести это заключение, следующие. Известно, что отдельные особи дроздов резко отличаются друг от друга богатством строф и трелей и звучностью своих песен. Я считаю, что эта индивидуаль­ная особенность во многом зависит от возраста птиц. Я вскармли­вал птенцов черных и певчих дроздов, которые были взяты из гнезд в самом раннем возрасте. В первый год своей жизни, т. е. весной года, следующего после выхода из яйца, мои дрозды, как правило, всегда пели вполголоса, не издавали звучных флейтовых свистов и вообще их пение было не пение, а шебуршание. Песня вскормлен­ных в клетке певчих и черных дроздов становится полнозвучной и мелодичной лишь на второй год жизни и достигает полной силы весной у двухгодовалых птиц. Поскольку пение птиц связано с де­ятельностью половых — желез, из моих наблюдений можно сделать вывод о полном развитии гонад и их гуморальной деятельности у дроздов лишь к концу второго года жизни. (Это заключение, вы­веденное путем наблюдения над птицами в клетках, должно быть проверено морфологически и анатомически.)

Из всех видов наших дроздов лучшими певцами считают пев­чих и черных. Я лично больше всего люблю пение певчих дроздов, но оно, пожалуй, слишком громко для комнаты. В песне певчих дроздов совершенно отсутствуют чокающие и трещащие звуки, а вся песня составлена из музыкальных, чистых флейтовых мелодий и строф. Особенно эффектны в пении этих птиц короткие паузы между строфами. Отдельные звуки, звучащие в песне певчих дроз­дов, напоминают песню соловьев, и Брем называет поэтому певчих дроздов «соловьями Норвегии», где их пение особенно ценят.

Я держал разные виды дроздов в продолжении многих лет. За долгие годы у меня жили певчие и черные, белозобые и рябинники, дерябы и белобровики. Некоторые из них почти не пели, не утра­чивая, несмотря на все мои старания, своей пугливости (белозо­бые), большинство же пело в течение почти круглого года, с ко­роткими перерывами на время интенсивной линьки (июль — ав­густ). Из моих дроздов мне особенно памятен певчий дрозд, на­званный Сашей. Он был получен мною от моего друга А. Г. Ком- панийца.

Саша начинал петь по утрам раньше всех остальных моих птиц, когда до рассвета оставалось часа полтора. Его пение было удиви­тельно гармонично и разнообразно (даже для певчего дрозда) и состояло из глубоких и низких флейтовых свистов, высоких и очень громких трелей. (Мои домашние говорили, что пение моего Саши «пронзает их насквозь».) Саша обожал купаться, и воду ему при­ходилось ставить в клетку по нескольку раз в день, так как он сейчас же разбрызгивал ее по комнате. Мой дрозд безусловно различал и узнавал людей: если я подходил к его клетке, Саша оставался спо­коен, не метался и не бился в ней (за ним ухаживал я). Совершенно по-иному вел он себя, если к нему подходили другие мои домашние. Он испытывал панический ужас при приближении к нему наших охотничьих собак. Клетка с Сашей обычно стояла на высоком книж­ном шкафу и там он себя чувствовал спокойно. Когда же для чистки клетку снимали со шкафа и если в это время подбегали к ней собаки, то Саша принимался метаться по клетке почти до полного изне­можения и не успокаивался еще долгое время после водворения ее на место. Прожил у нас Саша лет 5 и погиб, очевидно, от старости.

Из черных дроздов особое место в моих «воспоминаниях старого птицелова» принадлежит дрозду, которого я приобрел еще в детстве у Бориса-птицелова. Людей дрозд не боялся и был совершенно ручным, так как он был взят еще птенцом. Когда я подходил к дроз­ду с кормушкой в руках, он слетал с жердочки на дно клетки и ко­вылял к дверце. Едва я успевал открыть дверцу, дрозд прыгал ко мне на руку, забавно топорщил перья и клевал меня. Этот дрозд пел замечательно! Меланхолические, печальные его рулады неслись из сарая, в котором помещалась клетка с дроздом, с раннего утра и до позднего вечера. Часто я, подходя из школы к дому, слышал пение своего дрозда квартала за два. У нас в городе было много купцов-иранцев, больших любителей пения черных дроздов, и не­однократно ко мне являлись почтенные, взрослые люди, с окрашен­ными хной в красный цвет бородами и усами, предлагая продать им моего дрозда. (Но я уже тогда — этого правила я придержи­ваюсь и до настоящего времени — считал птиц своими друзьями, а друзей не продают!)

В летние дни, если я не бывал на охоте, я выносил клетку с чер­ным дроздом в сад и помещал его на солнце. Дрозд, наслаждаясь солнечными лучами, ложился на дно своей клетки, распускал веером хвост, вытягивал крылья и, поворачиваясь с боку на бок, мог при­нимать солнечные ванны целыми часами. Этот дрозд прожил у меня года 3 и жизнь его окончилась весьма трагично — в сарай забра­лась крыса и загрызла моего дрозда.

…Сейчас, среди многих птиц, живущих у меня дома, на книжу ном шкафу, в клетке, напоминающей клетку, в которой когда-то жил мой дрозд Саша, живет певчий дрозд, названный в честь моей старой любимой птицы тоже Сашей, он подарен мне моим сыном — молодым птицеловом.

АЛЬПИЙСКИЕ КРАСНОБРЮХИЕ ГОРИХВОСТКИ

Самые верхние зоны горных хребтов Кавказа,, мрачные, узкие, тенистые, с обрывистыми отвесными скалами ущелья, крупно­обломочные каменистые осыпи, снежные поля, сохраняющиеся в течение круглого года, из-под которых стремительно низвергаются ручьи с ледяной и кристально чистой водой — родина красно­брюхих горихвосток. Здесь даже в наиболее жаркие месяцы года пахнет поздней осенью. Летнее солнце освещает ущелья в течение 3—4 полуденных часов, скрываясь за острыми зубцами нависающих над ущельями горных вершин.

Уже с сентября, а часто и в конце августа появляются первые снежинки, по ночам замерзает вода, желтеет низенькая альпий­ская травка. Еще 2—3 недели — и густые туманы, не одолеваемые солнцем, остаются в ущельях круглые сутки, снег покрывает поло­гие склоны осыпей и скал, почти ежедневно бушуют метели, про­исходят обвалы и катятся вниз лавины. Холодно, неуютно, го­лодно… В начале октября даже исконным обитателям кавказских высот — краснобрюхим горихвосткам на их суровой родине стано­вится невозможно добывать себе пропитание, и они спускаются туда, куда бегут из их родных ущелий ручьи в долины горных рек, где по промытым потокам и широким долинам разрастаются бога­тые и пышные заросли облепихи, покрывающейся к осени оран­жево-желтыми, сплошными гроздьями кислых ягод.

Глубокая зима. Утро. В морозном воздухе отчетливо видны изломанные линии гор, покрытых снегом. Остановившись в своем стремлении ввысь, к зимнему холодному небу, голубеет сахарная голова Казбека, западнее причудливо раскинулся трехвершинный Джимарай-Хох, а еще дальше выплывает из предутреннего тумана островерхий Архон… Холодом веет от каменных громад, холод таится в волнах быстрого Терека.

Километрах в 10—12 к югу от г. Орджоникидзе, вблизи по­селка Балта, постепенно, при выходе из горных ущелий на равнину долина Терека становится шире. Понижаясь к северу, ложе бур­ной горной реки, покрытое обкатанными водой валунами, камнями и мелким галечником, зарастает кустами облепихи, калины и ореш­ника-лещины. Среди густых зарослей кустарников поднимаются рощицы и отдельно стоящие стволы ольхи, тополей и ив.

Среди зарослей промытые водами летом полноводной, стреми­тельной реки, мелеющей к зиме, тянутся ложбинки, имеющие вид каменистых лентообразных полян. В разных направлениях, впадая в Терек, текут ручьи, выбираясь из-под почвы долины, с заболо­ченными, покрытыми кочками берегами.

Отовсюду, из чащи облепихи, с высоких ольховых и ивовых де­ревьев, с камней берегов Терека, едва мы входим в эту долину, доносится до нас немолчное тревожное чоканье многочисленных краснобрюхих горихвосток, зимующих здесь. Горихвостки сидят на ветвях облепихи и ив, перелетают через каменистые полянки, прыгают по кочкам у родников. Почувствовав приближение к ним человека, птицы слетают с верхушек кустов и прячутся в средних, густых ветвях. Особенно много здесь коричнево-серых самок с постоянно дрожащими красными хвостиками, много и самцов — одних из самых яркоокрашенных птиц, оперение которых состоит из коричнево-красных, матово-черных и блестяще-белых пятен.

Ловить птиц, не имея манной заводной птицы, довольно слож­но и трудно, и ловля без них непременно приобретает характер чистой случайности. Решив поймать краснобрюхих горихвосток — птиц, которых никогда не имел в клетках никто из птицеловов и натуралистов и которые никогда не наблюдались в неволе, я долго обдумывал способы претворения в жизнь этой нелегкой задачи. Мои наблюдения за поведением краснобрюхих горихвосток, производившиеся раньше при коллектировании этих птиц, позво­лили выявить одну черту их характера — любопытство и любо­знательность. Это качество горихвосток я и решил использовать при их ловле.

Но однажды, когда во время предварительной рекогносци­ровочной экскурсии я выбирал подходящее место для будущей ловли, мне удалось подстрелить самку горихвостку. Самка была ранена легко, в самый кончик одного из крыльев и, конечно, эта незначительная рана никак не могла отразиться на ее йбщем состоянии. Создав раненой горихвостке максимальные удобства и уделив ей много внимания, я сумел выдержать ее в клетке около

2 недель, и птичка чувствовала себя у меня хорошо. Таким обра­зом, как будто бы все предпосылки для удачной ловли были налицо: я знаю характер птиц и у меня есть манная горихвостка.

Для первого опыта я выбрал на старом русле Терека каме­нистую ложбинку, окруженную кустами облепихи. В ложбинке кое-где росли отдельные ивовые деревца. В окружающих ложбинку кустах ‘облепихи верещали многочисленные горихвостки, временами вылетавшие из чащи и присаживающиеся на ивы. Опыт ловли горихвосток я решил проводить в двух направлениях, использовав и любознательность птиц и позывы манной птицы.

( В связи с этим ловля была организована мной следующим образом (я ловил птиц, как уже говорил раньше, чаще всего кле­ем): несколько обычных репухов были поставлены на известном расстоянии от ивовых деревьев и кустов, на них были подвязаны кисти калины, для привлечения внимания птиц на репухи было посажено чучело самца краснобрюхой горихвостки, а около репухов поставлена клетка с заводной горихвосткой и на всякий случай клеточка с чижовкой. Основой этого способа должны были быть позывы горихвостки.

Для использования любопытства горихвосток я взял две обыч­ные западни и поместил в их центральные отделения снегиря и щегла (этих птиц я выбрал, исходя из тех сображений, что их бывает довольно много в тех же зарослях облепихи, где живут горихвостки). В качестве приманки в открывающиеся отделения западней я поместил ягоды калины, рябины и несколько мучных червей на булавках. Западни были поставлены на землю среди кустов облепихи.

Ловля началась часов в 10 утра, т. е. в ранние утренние часы горных ущелий. Как я и предполагал (после того как были рас-

9-Зак. 1002 ставлены снасти и я спрятался в засаде, а манные птицы начали подавать голоса), горихвостки, после моего исчезновения снова взобравшиеся на верхушки кустов, услышав манных птиц, стали постепенно, перелетая с ветки на ветку, с камня на камень, при­ближаться и к западням и к моим репухам.

Однако прирожденная инстинктивная осторожность и робость горихвосток не позволяла им вплотную подлететь к западням или сесть на липкие прутики репухов. Птицы, подлетев шагов на 5—6, рассаживались либо, на ветки кустов, либо на камни и, повора­чивая головки во все стороны, изучали новые для них предметы, ближе не подлетая к ним.

Моя манная самка горихвостка отчаянно билась в клетке и никаких призывных криков не издавала; следовательно, один из мо­их планируемых способов — использование для ловли горихвосток заводной птицы того же вида — отпадал сам по себе, тем более, что отчаянное метание горихвостки по клетке только отпугивало робких птиц. Чтобы моя единственная горихвостка не разбилась оконча­тельно, я клетку с ней спрятал в рюкзак, а на ее место у репухов по­ставил одну из западней со щеглом.

Решающим для успеха ловли оставался момент любопытства птиц. Положение оставалось без перемен около 2 часов. За это вре­мя в западню с манным снегирем попался снегирь, а на репухах приклеилась пара щеглов, но горихвостки в руки мне не давались. Наконец, видимо, привыкнув к виду неподвижно стоящих, новых для них предметов, не внушающих особенного страха, также и пото­му, что в них и около них сидели и прыгали другие знакомые птицы, горихвостки постепенно становились все смелее и смелее. Наконец, одна из горихвосток, решившись, слетела с камня и уселась на па­лочку репуха и сейчас же прилипла к ней. Почин был сделан! К со­жалению, прилипшая горихвостка была опять совершенно не интересная для меня самка.

Прилипшая первой на мои репухи горихвостка произвела пе­релом в настроении птиц. Одна за другой горихвостки стали ва­лить к репухам, прилипали к липким прутикам, лезли и ловились в западни. За какие-нибудь 2—3 ч ловли (протекшие после поимки первой самки) у меня было поймано 19 штук этих птиц! 17 самок и всего только 2 самца. Это неравномерное распределение птиц, по моему мнению, может быть объяснено следующими двумя сообра­жениями. Во-первых, общее количество зимующих самок красно­брюхих горихвосток всегда бывает больше количества самцов, выражаясь отношением примерно 3:1, во-вторых, яркая, пестрая, с бросающимися в глаза белыми пятнами на черном фоне окраска оперения у самцов делает их во много раз более заметными, чем тусклых самок, и, следовательно, заметные самцы, привлекающие к себе внимание врагов, должны держаться более осторожно, чем самки, и быть пугливее их.

Выпустив на свободу 15 самок, я с остальной добычей отправился

Домой. Повторив в продолжение 2 ближайших недель свою ловлю, я в конце концов поймал 7 самцов краснобрюхих горихвосток, которые и послужили мне объектами для наблюдения за этими совершенно неизученными в условиях клеточного содержания птичками.

Выдержать в клетках этих робких, пугливых птиц представляет известные трудности. (Нужно отметить, однако, что из пойман­ных мной самцов у меня не погиб ни один.)

Своим горихвосткам я прежде всего подвязал крылья и поме­стил их в просторную, сплошь затянутую белым полотном кутейку. Для приучения пойманных птиц к новому для них режиму питания я в первые дни давал им их обычный естественный корм — ягоды облепихи и лакомство для всех насекомоядных птиц — мучных червей. Эти ягоды и мучных червей я помещал в плоские фаянсовые кормушки, смешивая их с тертой и перемешанной с сухарями мор — ковью, с добавлением туда же небольшого количества сухих и обваренных кипятком муравьиных яиц (обычный корм для моих на­секомоядных птиц). Горихвостки сначала съедали мучных червей и ягоды облепихи, а затем, проголодавшись, начинали ковырять свои­ми клювами в кормушках и, выискивая ягоды, проглатывали и морковь с яйцами, постепенно привыкая питаться ею. Приблизи­тельно через неделю после поимки, когда мои птицы уже более или менее освоились с кутейкой и кормом, я развязал им крылья и пересадил всех отдельно в обычные соловьиные клетки.

Опыт первой произведенной мной ловли и содержания альпий — V ских горихвосток в клетках прошел, следовательно, очень удачно. Ж (Двух самцов горихвосток я передал своему другу А. Г. Компа — ■ нийцу, трех — Московскому зоопарку через Е. П. Спангенберга.) Ш: Два оставшиеся у меня самца прожили в клетке более 2 лет и вполне / благополучно линяли 2 раза.

Л. Об альпийских горихвостках в клетках нужно сказать следу — ж ющее: самое привлекательное у этих птиц, конечно, красота их 5 оперения (я говорю о самцах). Врожденная пугливость и робость Ж этих птиц в конце концов проходит. Горихвостки перестают неис­тово биться по клетке при приближении человека и соглашаются ^ брать предлагаемых им мучных червей из рук. По своему характеру горихвостки в неволе особенного удовольствия хозяину не достав — #>*’ ляют. Громкая очень разнообразная по количеству строф и весьма мелодичная песнь горихвосток, распеваемая ими в апреле на кустах | облепихи, а в мае в высоких горных ущельях, в клетках поется ими вполголоса, так что песни почти не слышно среди голосов }} других поющих птиц. В клетках краснобрюхие горихвостки очень / малоподвижны. Покормившись утром, после получения очередной £ порции пищи, они забираются на жердочки, где и сидят, как камен­ные изваяния, с утра до вечера, изредка поворачивая к находящим­ся в комнате людям свои головки и слетая на дно клетки только чтобы поесть.

Конечно, условия жизни в душных комнатах города, комнатах тесных человеческих жилищ, как небо от земли отличаются от усло­вий обитания в поднебесных альпийских высотах, окруженных прозрачным, лишенным признаков пыли воздухом, у линии вечных снегов.

Возможно, что сидя неподвижно на жердочках своих клеток, мурлыча про себя тихие мелодии, альпийские горихвостки мыслен­но чувствуют себя далеко-далеко отсюда, у вершин горных хреб­тов, в мрачных и суровых, но близких и родных их сердечкам ущель­ях. Вместо мутной застоявшейся воды, поставленной в поилках к ним в клетки, они видят хрустальные ручьи, вырывающиеся с журчанием из подножий ледников… Кто знает!

СИНИЦЫ

.Если вы совсем неопытный, начинающий птицелов, если вы никогда еще не ловили никаких птиц, то для начала достаньте себе самую обыкновенную западню, а в нее, это можно вам вполне гарантиро­вать, вы очень легко и скоро поймаете синиц.

Лучше всего поздней осенью или в начале зимы, насторожив западню так, как это нужно делать, и посадив в ее среднее отделе­ние какую-нибудь птичку в качестве заманка (но если заманка у вас нет, не беда, не горюйте, синицы так любопытны, что полезут в западню и без всякого заманка) и насыпав в боковые отделения западни подсолнечных и тыквенных семян, конопли и ягод, по­весьте западню где-нибудь в саду при вашем доме невысоко на дереве и наблюдайте за ней. Не пройдет, вероятно, и получаса, как раздастся бодрое, задорное и звонкое «пинь, пинь-пинь, пины»!

Стайка больших синиц, очень нарядных в своем зелено-жел­том оперении, с черными головками и ярко-белыми щеками, появля­ется в вашем саду. Методически, «шаг за шагом», от куста к кусту и от дерева к дереву, синицы обследуют все насаждения. Они лазают по стволам, прицепляются вниз головками и спинками к тонким ветвям, гнущимся под их тяжестью, прыгают по земле у кустов, всюду выклевывая зимующих несекомых, извлекая их из всяких трещин и щелочек, из коры, из чешуек, облегающих почки.

Вот одна из стайки намечает западню — «что это за штука»?— «Пинь, пинь-трр!». Синичка сейчас же подлетает к западне, садит­ся на ближайшую веточку подле нее и, поворачивая головку во все стороны, осматривает незнакомый предмет. Вдруг она замечает се­мечки, лежащие в открытых отделениях западни и, не раздумывая ни одной минутки, нисколько не остерегаясь («стоит ли бояться какого-то ящика?»), решительно и храбро перелетает на дверку, заглядывает внутрь западни и прыгает к семечкам, задевая сторо­жок. Западня захлопывается. Птичка отчаянно бьется в клетке, чем привлекает внимание остальных синиц из стайки. Через не­сколько секунд еще две синицы заглядывают в западню и изумлен­но разглядывают странное поведение своей мечущейся в клетке товарки. Одна также замечает семечки, и, не обращая внимания на трепещущую синицу, прыгает во второе отделение ловушки. Через каких-нибудь 5—10 минут после появления стайки в саду у вас уже есть пара пойманных синиц. Можно вынуть синиц из за­падни, снова насторожить ее и снова, и снова в вашу западню бу­дут влезать эти бойкие и смелые птицы. Мне приходилось за день ловить на Северном Кавказе до 25—30 штук. Большим наслажде­нием для людей, любящих природу и птиц, является наблюдение за синицами в их естественной обстановке, в лесу, оживляемом ими, пожалуй, более чем другими птицами.

Глубокая зима. Снег метровым покровом нападал на почву и сравнял на ней все ямы и канавки, бугорки и кочки. В густом лесу хлопья снега висят на стволах и пнях деревьев, пушистыми шапками опускаются с ветвей сосен и елей. Лес молчит.

Проследите и прислушайтесь! Безмолвие леса только кажущееся. С вершин елей, недалеко от вас, кто-то сбрасывает комья снега. Временами в тишине слышится тихий щебет и легкие посвисты. Всмотритесь в вершины деревьев. По елям перепархивают мелкие птички, которые садятся на концы ветвей, ползают под хлопьями снега с нижней стороны их и прыгают по стволам и сучкам. Это стайки синиц, но здесь не одни большие синицы, знакомые вам по городу. Зимами эти птички образуют смешанные стаи, собираются они по нескольку видов вместе и так все сообща летают до наступле­ния ранней весны. Вместе с большими в стайке синиц обыкновенно бывают небесно-голубые лазоревки, маленькие синички-московки, хохлатые гренадерки, с задорно поднятыми вверх острыми хохол­ками из длинных бело-черных перьев и сплошь серенькие, с черны­ми головками гаички.

Бодро, весело и оживленно перекликаясь друг с другом тихими голосами, летает стайка синиц по лесу от опушки к лесным полянам. Деятельные с раннего утра до сумерек стайки синиц выискивают укрывшихся на зиму, оцепенелых от стужи насекомых, расклевы­вают зимующих гусениц и коконы бабочек, аккуратно выбирают из-под коры и из гниющих пней яйца тлей и пядениц, очищают наши леса от значительного количества вредителей.

Вот другая картина. Бесконечные заросли непролазных тростни­ков, высоких камышей и густых кустов осок, рогоза и чакан, расту­щих по берегам наших морей — Каспийского, Аральского и Азов­ского. Среди тростников кое-где поблескивают зеркальца и плесы чистой воды с плавающими на них плоскими листьями водяных растений. В этих непролазных дебрях камышей и тростников живут особые наши синицы, которые называются усатыми. Усатые синицы очень миловидны — головки у них голубовато-серые, от углов клюва у самцов по щекам спускаются под подбородком черные «усы», спинки, крылья и хвостики светло-коричневого цвета. Так же как и остальные синицы, живущие в лесах и рощах, усатые с утра до ночи летают по дебрям приморских зарослей, выискивая насекомых и мелкие семена болотных растений. Усатые синицы одни из самых красивых наших птиц, вносящие радостное оживление в молчаливые приморские чащи. Все синицы (за исклю­чением, разве, московки и отчасти гаички), взятые к нам домой, не принадлежат к числу настоящих охотничьих птиц, их пение однообразно, они всегда мечутся по своим клеткам и доставить особенно большого удовольствия не могут.

Живость характера, избыток жизненной энергии у этих птиц не позволяют им легко осваиваться с тесным помещением кле­ток. Привыкая довольно скоро к хозяину, переставая дичиться его, не пугаясь людей, синицы продолжают метаться по клетке, лазать по ее стенкам и крыше, все время выискивая щелочки, че­рез которые можно пролезть. Пение синиц не лишено своеобраз­ной прелести. У большой синицы оно напоминает повторяющийся звон колокольчика, у московки в пении имеются очень мелодич­ные, нежно звучащие строфы, у гаички — ряд глубоких свистовых звуков, но у всех синиц оно довольно однообразно. Пение синиц производит во много раз больше впечатления, когда вы слушаете его в конце зимы, начнут распускаться почки, но к нам еще не вер­нулись лучшие пернатые певцы, отлетевшие в южные широты; еще в сущности зима, а синицы начинают уже распевать по-весеннему звучащие трели. «Цин-ту-ту, цин-туту, цин-ту-ту»— несется с какой — нибудь высокой березки — значит весна не за горами!

Клетку, перед тем как в нее поместить синиц, надо вниматель­но осмотреть. Расстояние между ее прутиками не должно превы­шать 1 сантиметра, нигде прутики не должны отходить легко друг от друга — стоит юркой синице просунуть между прутиками голов­ку, а это она постарается проделать, и через несколько минут си­ница вылезет из клетки. Первые дни после поимки всех синиц совершенно необходимо помещать в кутейки, так как они в первое время отчаянно бросаются на проволочные стенки и в кровь раз­бивают себе основание клювов, крылья и лбы. Корм, предлагаемый им, синицы сразу же начинают брать весьма охотно и не церемонясь, но надо помнить, что для них, во-первых, необходимо разнообра­зие кормов, а во-вторых, непременно надо включать в рацион корма животного происхождения. При содержании только на одном расти­тельном корме синицы через короткое время начинают хиреть (оче­видно, корм не усваивается их организмом) и погибают.

Я держал у себя дома самых разнообразных синиц, пожалуй, всех, какие встречаются у нас; но очень длительное время (по 5—7 лет) у меня выживали только московки. Синиц держат и в обыкновенных маленьких клетках и в просторных вольерах. Во вторых обычно держат этих птиц, собирая их в такие же смешан­ные стайки, в какие они сами группируются в природе. В литературе о комнатных птицах неизменно повторяется утверждение о недо­пустимости содержания больших синиц с другими синицами, а также и с другими мелкими насекомоядными птичками. Это правило объясняют тем, что большие синицы нападают на более слабых птиц, расклевывают им головки и выедают мозги. Не беру на Себя смелости опровергать это универсальное мнение, но мой, возможно небольшой опыт, как будто бы не подтверждает этого представления о больших синицах.

Я неоднократно держал больших синиц в клетках и вольерах вместе с самыми разнообразными птицами (чижами, чечетками, корольковыми вьюрками, славками, синицами лазоревками и гаич­ками, и т. д.), т. е. с птицами и меньше и слабее больших синиц, но ни разу не наблюдал проявлений «зверских» инстинктов у боль­шой синицы.

Правда, у некоторых больших синиц, как и у всех остальных наших птиц, бывает весьма драчливый характер — чисто индивиду­альное свойство. Они задирают друг друга, отнимают у других птиц корм. Правда, ввиду того что большие синицы сильнее других мелких птиц, они могут забить при драках какую-нибудь слабень­кую птичку до смерти, но наделять этими качествами всех больших синиц я не могу.

Самой привлекательной из синиц по красоте оперения, по изя­ществу движений, по своей миловидности и грациозности является лазоревка, в оперении которой преобладает прекрасный кобальто — во-голубой цвет. Пение лазоревки очень тихое, это даже не пение, а щебет, и держат лазоревок в клетках исключительно из-за их очаро­вательной внешности.

Если лазоревки привлекательны по своему оперению, то самой приятной из синиц по характеру; по легкости приручения, по не­притязательности и к клетке, и к кормлению будет синица-мо­сковка, или «маленькая синичка» московских птицеловов.

В настоящее время у меня живет пара московок, находящихся со мой уже третий год. Мои синички совершенно ручные, совсем не боятся меня и любят брать из рук лакомства — мучных чер­вей и кусочки говядины (лакомством я их не балую). Синички поют с утра до вечера — и у моих московок выработался очень своеобразный и странный рефлекс, выражающийся в пении. Стоит мне клетку с синичкой снять с ее обычного места у окна и поста­вить на стол посредине комнаты, как сейчас же московки топор­щат свои маленькие хохолки, трепещут крылышками и начинают распевать не переставая свои нежные «це-пи, це-пи, це-пи» и звонкие «ци-ти-ти, ци-ти-ти». Чем объяснить этот рефлекс, я не знаю.

Отрицательной стороны содержания синиц в клетках — их по­стоянного метания по ним — можно избежать, если выпустить синиц непосредственно в комнату. К условиям комнаты синицы привыкают к вечеру первого дня, совершенно не бьются в стекла окон и чувствуют себя превосходно. Если им ставить корм в клетку с открытой дверцей, они быстро научаются влетать в неё и вылетать оттуда. В дополнение к обычному даваемому им корму синицы со свойственной им ловкостью выискивают и поедают всех поселив­шихся в комнатах насекомых и пауков, и комната очень скоро очи­щается от этих неприятных постояльцев. Очень занятны спящие си­ницы — они прячут головки под крылышки, распустив свои длинные, мягкие и пушистые перышки (эта пушистость — приспособление к нашим морозным зимам, затрудняющее отдачу тепла организмом в пространство) и принимают форму забавного пушистого шарика, из которого торчит прямой хвостик. Часто синицы, усаживаясь для ночлега на жердочки, тесно прижимаются друг к другу, и тогда вечером в клетке можно наблюдать ряд очень привлекательных ко­мочков.

При возможности держать дома 3—4 птиц, заводить синиц (кроме московки) не стоит, но при более многочисленном птичем хозяйстве ваши синицы будут оживлять и украшать его.

ДЖУРБАЙ

Я никогда не любил держать жаворонков в клетке.

Звонкая, радостная песня жаворонка, несущаяся из лазурной небесной выси, где-нибудь в степи самой ранней весной, когда по ложбинкам лежат еще кое-где клочки грязного талого снега, когда по пригретым склонам балок вылезают узкие стрелки первых сла­беньких травинок, имеет очень мало общего с песней того же жаво­ронка, если он поет ее в клетке. Песня как будто бы и та же самая, но она не гармонирует со стенами и потолком комнаты, в ней не чувствуется той весенней бодрости, силы и радости бытия, которые льются через край в песнях из безбрежного неба…

Как коллекционер, я держал у себя дома всех жаворонков, которые попадались мне. В разные годы у меня перебывали поле­вые, белокрылые, хохлатые, малые и черные жаворонки, рюмы и юлы. Некоторые из них жили у меня подолгу, другие очень скоро хирели и погибали. К некоторым я привыкал, они привлекали своей миловидностью, бойкими черными глазками, малой пугливо­стью и доверчивостью (особенно рюмы). Но ко всем своим жаворон­кам я особенной привязанности не чувствовал, и никогда жаворон­ки не были моими любимыми пернатыми друзьями, гибель которых меня особенно удручала. Самый характер содержания жаворонков в клетках ставит их в особые условия, чем других птиц, и вести постоянные наблюдения за ними в комнатах бывает довольно трудно.

Жаворонков нужно помещать в низкие, сравнительно неболь­шие клетки, с очень высокими бортиками, с верхом, обтянутым материей. (Птички могут внезапно пугаться, стремительно взлетать вверх и часто разбивают себе головки.) Из-за робкого нрава этих птиц клетки с ними рекомендуется подвешивать повыше (у потол­ков комнат), чтобы жаворонки не пугались ходящих по комнатам людей. Ясно, что эти необходимые правила содержания не дают возможности легкого и постоянного общения с этими, по существу, очень милыми птицами. К одной из отрицательных сторон содер­жания жаворонков в клетках относится также и то обстоятельство, что они чаще других птиц подвергаются нападению паразитов — птичьих клещей, чрезвычайно изнуряющих птиц. Бороться с клеща­ми очень трудно.

Но несмотря на все эти недостатки, безусловно, одной из самых лучших наших комнатных птиц является джурбай, каландра, или большой степной жаворонок. И я люблю джурбаев почти так же, как чижей, дроздов и снегирей — самых испытанных моих перна­тых друзей.

Мое знакомство с джурбаем началось с детства и носило вна­чале чисто книжный характер. Читая «Жизнь животных» Брема, одну из своих любимых книг, любовь к которой я храню и до сих пор, я вычитал в ней о джурбаях (Брем их называет каландрами). Брем говорит, что джурбай являются любимыми комнатными птицами в Италии, Марокко и в Алжире, где их держат и в бедных рабочих хижинах и в богатых дворцах. Джурбаев ценят и любят испанцы за их замечательное пение, не уступающее по красоте и разнообразию звуков и трелей самым лучшим нашим певцам.

Будучи увлечен описанием чудесных качеств каландры, я начал мечтать о приобретении этого жаворонка. Но во Владикавказе, где я тогда жил, джурбаев никто не знал. Здесь эти жаворонки бывают очень редко как случайно пролетные птицы поздней осенью и ранней весной, наши птицеловы их не ловили, и я, ко­нечно, достать джурбая не мог. Осуществиться моей мечте (как это иногда бывает) помог счастливый случай.

Птицелов Борис, встретившись со мной как-то утром, когда я шел в училище, сообщил, что ему из Ростова-на-Дону привезли в обмен на голубей несколько черных жаворонков и жаворонков «черношеев», жаворонки поют и, если я хочу, то должен зайти к нему посмотреть и послушать новых птиц.

Я учился тогда в средних классах школы, небольшие карман­ные деньги у меня водились, и расходовал я их обыкновенно на приобретение птиц. В тот же день, едва дождавшись окончания уроков, я побежал к Борису. Едва я вошел через калитку в дворик, где жил мой друг, как услышал несущееся из квартиры Бориса громкое, мелодичное пение совершенно незнакомой мне по голо­су птицы.

У Бориса оказалось пять жаворонков — три черных и два чер­ношея (т. е. джурбая — черношеями называют джурбаев охотники — птицеловы Ростова). Пел один из джурбаев. Сразу узнав в черно­шее (по описанию Брема и по рисунку) мою мечту — каландру, я не ушел от Бориса до тех пор, пока он не уступил мне (не помню, за какую цену, но очень недорого) одного из своих черных жаво­ронков и поющего так хорошо джурбая. Жаворонки были привезены в специальных жавороночьих клетках, таких клеток у меня не было, пришлось покупать и клетки. Истратив на покупку все свои сбережения, я, не чувствуя под собой от радости ног, понес своих жаворонков домой. Наконец, у меня есть моя собственная, по­ющая каландра!

Мне приходилось держать часть своих птиц в маленькой при­хожей, в которую выходила дверь моей комнатки, а часть — в сарае на дворе (мои родители были убеждены во вредности содержа­ния птиц в жилых комнатах и мне поэтому разрешали иметь у себя в комнате не более 1—2 клеток — цифра совершенно не соответ­ствующая количеству моих питомцев!).

Я подвесил клетку с джурбаем в прихожей над окном. Утром следующего дня я и все мои домашние были разбужены громкой песней джурбая, легко покрывавшей голоса всех остальных моих птиц. Этот джурбай, единственный, которого я имел в молодости, прожив у меня года полтора, погиб летом, во время моего отсутствия (каждое лето я уезжал с матерью из нашего города).

Со времени приобретения черношея прошло много лет, и я узнал жизнь джурбаев не по описанию в книгах, а по собственным наблюдейиям над ними в природных условиях и здесь-то я уже по-настоящему оценил и полюбил этих жаворонков.

Плоская, слегка волнистая степь, тянущаяся на сотни кило­метров, простирается от западных берегов Каспия и до чернозем­ных равнин Кубани. Полынь, солянки, кустики колючих кураев, негустые заросли гребенчуков, голые, лишенные растительности солонцы, чередующиеся с невысокими барханами желтых песков,— *от тот ландшафт, неотъемлемой частью которого является джур — „бай.

Раннее утро конца мая. Я еду в тряской телеге, запряженной парой волов, по степи. Дорога едва заметной полосой тянется на многие километры от Кизляра к морю. Всюду возле дороги приземистые кустики серовато-голубой полыни, большие шары пе­рекати-поля, покрытые сейчас мелкими беленькими цветочками, кусты гребенчуков с розово-красными кистями цветов. В небе над степью парят крупные степные орлы, высматривающие зазевав­шегося суслика, пролетает пара степных журавлей, громко курлы­кая, и вся степь от края до края от земли и до неба наполнена трелями жаворонков, она звенит от них. Жаворонков здесь бесчис­ленное количество. Звонкая переливчатая трель полевого, мелодич­ные свисты серого, характерная песня маленькой каландреллы заглушаются могучими голосами джурбаев. Голоса птиц сливаются друг с другом, разделяются и снова сочетаются в чудесной степной гармонии.

Жаворонки всюду. То, быстро-быстро взмахивая крылья­ми, они проносятся над дорогой, то, едва заметно трепеща, они висят в небесной синеве, или сидят на сухих стеблях кураев, или слетают с кочек и холмиков, или бегают по солонцам.

Особенно много в этой степи джурбаев. Распушившись и под­няв хохолки, они или летают кругами, плавно взмахивая крылья­ми около притаившихся в траве самок, или, раздув горло, на ко­тором особенно ярко вырисовываются два черных пятна, распева­ют свои звучные мелодии, сидя где-нибудь у обочины дороги.

В песне джурбаев, как в каком-то сказочном фокусе, собира­ются все звуки, все голоса степи. Здесь и звонкий крик авдотки, и трель полевого жаворонка, и грустные ноты зуйков, и прерыви­стые свисты сусликов, и еще многое-многое другое. Все эти голоса оформлены и музыкально обработаны, все они составляют одну общую мелодию, все они гармонируют друг с другом и в то же время объединены собственными импровизациями черношея.

Однажды, проходя по шумной главной улице Ростова-на-Дону, я совершенно явственно услышал пение джурбая. Мелодия беспре­дельных степей врывалась резким, но чудесным диссонансом в грохот трамваев, в гудки автомобилей, в голоса громкоговори­телей. Впечатление было такое странное и нелепое, что я, не по­верив ушам, остановился и начал прислушиваться. Действительно, поет джурбай! В маленькой клетке, за огромной стеклянной витри­ной одного из магазинов, сидел жаворонок и, раздув свое горлыш­ко, бегал взад и вперед, от стенки к стенке своего помещения; джурбай издавал свои мощные звуки, покрывавшие все шумы боль­шого города. Вместе с джурбаем за окном висело еще несколько клеток с птицами. Войдя в магазин и узнав, что птицы продаются, я сейчас же купил степного Орфея. С первого дня, привезенный ко мне домой и еще не отдохнувший как следует после суток езды в маленькой клетке, в темном рюкзаке и тряском вагоне, жаворонок начал петь.

Вечерами, приходя с работы и устроившись поудобнее в люби­мом кресле, я садился и слушал его пение.

Песня, несущаяся из клетки джурбая, наполняла звуками всю комнату, и в ней тонули флейты моих дроздов и трели голосистых канареек.

В вечернем полумраке комнаты, прислушиваясь к пению джур­бая, я переносился в знакомые любимые прикаспийские степи.

…Ласково греет утреннее солнце. Мерной походкой идут волы. Степь под лучами утреннего солнца хороша! Голубая полынь тянет вверх свои ажурные горько пахнущие метелки, на них блестят ка­пельки росы, пряно благоухает низенький чобр, в низинах густые кусты темно-фиолетовых и голубых ирисов, покрытых росой, как алмазным бисером, местами изумрудная зелень молоденьких трост­ников. Но вот, прислушиваясь к пению, я начинаю различать осо­бенно близкие мне гедоса обитателей этих привольных раздолий. Свистят, стремглав скрываясь в норках, юркие суслики, откуда-то (вероятно, из недалеких барханов) доносится дикий и заунывный крик авдотки, у дороги поет незатейливую песенку чекан-плясунья, с кустов гребенчуков раздается однообразно повторяющаяся песня черноголовой овсянки… Все эти голоса я слышу вполне отчетливо, «наяву», все они по ассоциации вызывают и зрительные впечатле­ния. Но этого нет в действительности: все, что я слышу и вижу,— это только чудесная импровизация джурбая! В ней и лиловые ирисы, и запах полыни, скрип колес проезжающей арбы, и поступь волов, и песни всех степных жаворонков…

Я не знаю ни одной другой птицы, которая бы, так всеобъем­люще (и если бы джурбай не был только птицей, то нужно было, бы сказать с таким художественным чутьем) подражая голосам других птиц, объединяет их в единую цельную мелодию и вплетает в эту мелодию свои, столь богатые звуками песни.

Я не люблю держать в клетках жаворонков, но если я смогу еще раз достать джурбая, то он снова займет среди многих кле­ток, висящих в моей комнате, одно из самых почетных мест.

Если вы не имели джурбая, но когда-нибудь сможете приобре­сти этого жаворонка,— приобретайте непременно, и вы оцените тогда и старика Брема, и мои воспоминания об этом степном черношее.

КОРОЛЬКОВЫЕ ВЬЮРКИ

Раннее утро конца октября. На горах лежит снег, тающий по юж­ным склонам скал, ущелий и балок, на пригревах каменистых лу­жаек, словом, всюду, куда проникают лучи осеннего не жаркого, но еще теплого солнца. Сегодня верхушки хребтов покрыты тума­ном, который постепенно сползает все ниже и ниже. Из тумана там, где он лежит менее густой пеленой, кусками, причудливо вырисовываются отдельные скалы с прилепившимися к ним призе­мистыми березками, с обнаженными белыми стволами, с которых почти совсем облетели уже желтые листочки, и корявые сосенки с темной голубовато-зеленой хвоей. Мы сворачиваем из широкого ущелья, по которому идет шоссе Военно-Грузинской дороги, в боковую балку, круто поднимающуюся вверх. Стороны балки су­жены у шоссе, но метров через 200 они раздвигаются, и мы попадаем в горную долину, со склонами, усеянными обломками скал и каме­нистыми осыпями. Кое-где между камней находятся лужайки, покрытые сейчас желтовато-серой низкой травой. По краям ущелья, по сторонам его растут несколько диких грушевых деревьев и какие-то кустарники. Мы у цели. Именно в таких узких ущельях нижнего пояса гор зимой держатся корольковые вьюрки, здесь их основное местообитание.

Для ловли нам надо разыскать небольшую травянистую лу­жайку, покрытую камнями и обломками скал. Лужайка найдена. Расставляем наши репухи и налаживаем всю нашу немудреную охотничью снасть. Вынимаем из рюкзаков манных птиц, наливаем им воды, насыпаем корм и, спрятавшись шагах в 20 от репухов, терпеливо ждем. (Далеко от репухов отходить не нужно — король­ковые вьюрки спокойные и непугливыё птички, и наша близость их смущать не будет.)

Клубы тумана вверху ущелья то раздвигаются, то становятся все гуще и гуще, солнце не показывается, ветра нет, слегка морозит и все звуки в морозном воздухе особенно отчетливы и звонки. Такая погода особенно хороша для ловли птиц, и нам в этом отно­шении повезло.

Наши манные птицы (их у нас сегодня четыре — чиж, король­ковый вьюрок, горная чечетка и реполов), придя в себя после тем­ного рюкзака, обчистившись и немного поклевав корма, начинают щебетать и перекликаться друг с другом. Больше всех волнуется чиж. Почти беспрерывно он издает свои призывные крики, так похожие на звуки скрипки, ему тихим щебетаньем отвечает чечет­ка и изредка свистит, как будто бы подает реплики, реполов. Ко­рольковый вьюрок пока молчит.

Вдруг чечетка начинает щебетать все громче и громче, так что заглушает чижа. Прислушиваемся — тихое, мелодичное щебетанье несется от верхних склонов балки, и мы видим небольшую стайку каких-то кажущихся почти белыми птичек, летящих в нашем на­правлении. Чечетка щебечет без умолку. Так же начинают щебетать и птички из стайки. Значит это горные чечетки. Стайка пролетает мимо, но потом поворачивает и, сделав большой круг, планирующим полетом спускается к нашим птицам. Быстро рассыпавшись перед репухами, птички садятся возле нашей чечетки. Некоторые чечетки спускаются на землю, другие рассаживаются на камнях, а вот, смотрите, пара усаживается и на наши, намазанные клеем, пру­тики. Одна из них сейчас же переворачивается и вместе с прутиком падает на землю, другая сидит некоторое время спокойно, но, неосторожно повернувшись, задевает хвостиком за прутик, прили­пает к нему и, распластав крылья, повисает на палочке.

Терять времени нельзя, быстро подбегаем к репухам, освобожда­ем от прутиков пойманных чечеток, поправляем свалившиеся палочки и накренившиеся репухи, возвращаемся к нашему камню и снова ждем.

Манные птицы, потревоженные нашей беготней возле них, при­тихли и, нахохлившись на морозном воздухе, сидят молча. Ждем и внимательно слушаем. Зрение и особенно слух у нас напряжены. В таком ожидании проходит с полчаса. Но вот из ущелья, откуда прилетели чечетки, доносится чья-то тихая, еле слышная трель. Трель так тиха и невнятна, что возникает сомнение, действительно ли мы слышали ее или это нам показалось… Но нет, не мы одни услышали ее. Наш корольковый вьюрок, молчавший до сего вре­мени, оживляется, прыгает по своей клетке и издает одну за дру­гой две призывных высоких трели, несколько напоминающих трели канареек. (Услышав однажды этот призывный, журчащий крик корольковых вьюрков, его потом уже вы не спутаете с криком других наших птиц, он вполне своеобразен и на крик других наших птиц не похож.) Вслед за тем тотчас же раздаются ответные призы­вы, и маленькая птичка на всех парах летит к нам. Не тратя времени на кружение около клеток, корольковый вьюрок сразу же садится на одну из палочек самого высокого репуха.

Но на морозе, очевидно, клей застыл, и птичка, посидев не­сколько минут на палочке, переговариваясь тихим щебетом с на­шим заманком, спокойно слетает с репуха и садится на землю возле клетки. Так его не поймаешь. Придется вспугнуть королька и по­пытаться подогнать его на палочки. Но едва мы делаем несколько шагов в направлении клеток, как совсем близко от нас раздаются многоголосые трели стайки корольковых вьюрков, и мы видим, как птички летят по ущелью, приближаясь к нам. Оба королька (за — манок и сидящий около него) в два голоса начинают громко сви­стеть, и стайка, сделав полукруг возле нас, рассаживает. ся на камни и репухи возле клеток. Несколько птичек сейчас же с палочками падают на землю, другие, испуганные падением своих товарищей, взлетают, но повинуясь призывам сидящих корольков, снова садят­ся на репухи и снова некоторые из них валятся на траву. Пора бе­жать к ним. Клей держит птиц некрепко, и мы рискуем, что птички успеют отклеиться, если мы будем недостаточно проворны. Под­бегаем к нашему точку — четыре вьюрка бьются на палочках, прыгая по земле, два висят на репухах. Быстро освобождаем’птиц от палочек и засаживаем их в клетку, в которой уже бьются две чечетки. Стайка отлетает от нас и, так как наш заманок кричит непрерывно, садится на камни ближайшей осыпи. Цель нашей сегодняшней ловли достигнута!

Из шести пойманных корольков — два великолепных взрослых самца с угольно-черными зобиками, с дымчатыми затылками и с рубиново-красными шапочками на головах; две других птички — молодые самки (этих мы выпустили), и последние два — это моло­дые самцы, у которых на коричневых головках юношеского наряда начинают пробиваться красные перышки.

Снова ждем, наблюдая за стайкой, сидящей на осыпи; птички перелетают с камня на камень, перекликаясь с нашим заманком и все время приближаясь к нему. Следим за ними с затаенным ды­ханием, еще несколько минут и корольковые вьюрки снова будут на наших палочках. Но наши надежды не оправдываются — над ущельем, быстро взмахивая крыльями, пролетает ястребок, вьюрки разом поднимаются, и стайка с тревожным щебетом скрывается за уступами скал.

Становится холодно. Тучи, собравшиеся в горловине ущелья, ползут все ниже и ниже, и вот уже отдельные клочья тумана клу­бятся около нас. Начинается мелкий снежок. Видимо, ловлю надо кончать, тем более, что шесть корольковых вьюрков, из которых пара взрослых самцов, добыча неплохая, да и ловили-то мы их каких-нибудь 2—3 часа. Собираем наши «доспехи», выливаем воду из поилок у манных птиц, нагружаемся рюкзаками и спускаемся к шоссе, чтобы на какой-нибудь попутной автомашине доехать до города.

Мы дома. Снова осматриваем пойманных нами птиц, еще раз присыпаем мелкой просеянной золой их запачканные клеем перья и сажаем птиц в кутейку. (Корольковые вьюрки настолько спо­койные птички, что им можно не подвязывать крыльев — в темной кутейке они биться не будут.) Сейчас же насыпаем в низкую и плоскую кормушку различных семян — зерен мака, репейника, ка­нареечного семени, семян березы и давленых подсолнечных семечек и ставим поилку с чистой водой. С удовольствием замечаем, что наши пленники тотчас начинают охотно клевать предложенный корм. Следовательно, успех их содержания в клетках почти обеспе­чен. У нас теперь есть одна из самых приятных горных птиц.

Скажем несколько слов о корольковых вьюрках, об их образе жизни на воле и об условиях их содержания в клетках. Корольковые вьюрки, или березовые чижики, как называют их кавказские пти­целовы, принадлежат к отряду воробьиных птиц, к роду, большин­ство видов которого живет в Северной Африке. В Европе обитают всего три вида — наш корольковый вьюрок, канареечный вьюрок и лимонный чиж.

Начиная с последней декады апреля в тех местах, где мы се­годня ловили корольковых вьюрков, мы их не встретим: они на теплое время года поднимаются выше в горы. В период вывода птен­цов корольковые вьюрки занимают всю среднюю полосу гор, подни­маясь до самых перевалов и до альпийских лугов включительно. Их излюбленными местами обитания являются каменистые долины и ущелья с окружающими их громадами скал и с хаотическим нагро­мождением каменистых осыпей. В таких местах обычно растут ро­щицы берез и сосен, чередующиеся с лужайками пышных субаль­пийских лугов, которые покрыты цветущими и благоухающими травами, с зарослями рододендронов и прочей растительности — вот здесь мы всегда можем рассчитывать встретить летом наших птичек.

Поднявшись сюда после зимовки из нижней части горных хребтов, корольковые вьюрки первое время держатся стайками, но с начала мая разбиваются на пары. Так как отдельные пары по­селяются вблизи одна от другой, то в течение всего года, в сущ­ности, птички держатся стайками. Корольковые вьюрки всегда очень оживлены и подвижны. Их пение, состоящее из разнообраз­ных трелей, слышится с раннего утра до позднего вечера. Самцы садятся куда-нибудь на уступ скалы, на торчащий камень, на верх­нюю веточку березы, опускают крылышки и, надув свое горлышко, забавно вертясь в разные стороны, поют с самозабвением. Парочки этих птичек очень привязаны друг Тс другу и всюду следуют одна за другой. После вывода птенцов выводки корольковых вьюрков собираются в стайки, которые и держатся вместе до следующей весны. Эти стайки в поисках корма кочуют сначала там, где они вывелись, а позднее, когда в горах начинает падать снег, спускаются в самые низины горных хребтов.

Корольковые вьюрки, которых содержат в клетках, относятся по своим качествам к одним из самых симпатичных комнатных птиц. Посаженные по нескольку штук вместе в просторную клетку они почти не бьются в ней с первых дней неволи (этого нельзя сказать о корольковых вьюрках, которых помещают в маленькие клетки и поодиночке). Через несколько часов после поимки вьюрки легко начинают брать корм, и их не надо приучать к нему. Гораздо сложнее, однако, дело обстоит с кормовым рационом для этих птиц. Дело в том, что, поедая общий для всех зерноядных птиц корм, корольковые вьюрки месяца через 3—4 начинают почему-то хиреть, сильно худеют и гибнут один за другим. Обычно из пойманных нами 15—20 штук к маю остается не более 2—3 птичек, но вы­жившие живут в клетках уже по нескольку лет. Основные корма, которыми я кормил своих корольковых вьюрков, следующие: ка­нареечное семя, льняное семя, березовые, ольховые и сосновые семена, зерна мака. Из всего этого готовится смесь. В качестве дополнительного корма я давал своим птицам- тертую морковь с белыми сухарями и немного муравьиных яиц. Этот дополнитель­ный корм ели далеко не все корольковые вьюрки.

Молодые самцы корольковых вьюрков начинают петь в клетках через 4—5 дней после поимки, а недели через 2—3 поют уже все птицы. Я держал корольковых вьюрков в больших вольерах по 15—16 штук вместе с другими птицами. Конечно, из-за красоты оперения я отбирал себе преимущественно взрослых самцов. Осо­бенно красивы корольковые вьюрки, когда на них смотришь свер­ху вниз; тогда особенно отчетливо видно сочетание ярко-крас­ных, как будто бы бархатных, головок этих птиц с дымчатыми и черными перьями затылков и зобов. Птички эти очень миролюбивы, и серьезных ссор и драк у них между собой никогда не происходит. Когда же стайка корольковых вьюрков, забравшись на верхние жердочки клетки, начинает петь, то этот хор может доставить много удовольствия своей мелодичностью.

Ярко-красный цвет шапочек корольковых вьюрков сохраняется у них до первой линьки (июль — август), после же шапочки ста­новятся оранжевыми, а после двух лет пребывания в клетке — желтыми. Один корольковый вьюрок прожил у меня в клетке около

5 лет. Повторяю, однако, что это бывает очень редко.

Ввиду систематической близости корольковых вьюрков с кана­рейками было бы очень интересно произвести опыт спаривания этих птиц друг с другом. Для этого необходимо поймать возможно более молодых самцов корольковых вьюрков, выдержать и приру­чить их, а потом пустить весной к самкам канареек, конечно, лучше к серым. До настоящего времени в орнитологической литературе данных о такого рода гибридах не имеется, но тем интереснее молодым любителям птиц произвести этот опыт.

Кроме Кавказа, корольковые вьюрки встречаются в нашей стране во всех горах Средней Азии и в Закавказье.

ИЗ ЖИЗНИ ПТИЦ В КЛЕТКАХ ЧИЖИ

Если вы ограничены в возможности содержания птиц у себя дома, если вы можете держать только одну птицу, конечно, заведите себе чижа! Ни одна другая птица (пожалуй, за исключением скворца, но тому нужна большая, просторная клетка) не доставляет так мно­го удовольствия своему хозяину, не приручается так быстро, как чиж. Всегда веселый, всем довольный, охотно берущий любой корм, аккуратный, чистенький и подобранный, поющий с утра и до ве­чера чиж может стать настоящим другом своего хозяина.

Совершенно случайно мне подарили пару чижей, моих первых птиц, когда мне было лет 5. Несмотря на столь долгий срок, прошедший с того времени, я до мельчайших подробностей помню все, связанное с этими птичками, доставившими мне много и детских радостей, и горя. Я прекрасно помню даже клетку, в кото­рой их принесли, несуразное квадратное сооружение с толстыми деревянными столбиками, устроенную куполом и выкрашенную в яркий синий цвет.

Птички были только что пойманы, и меня мучило, что они принимались отчаянно биться о прутики клетки, едва я подходил к ним. Чтобы не пугать чижей, я тихонько садился в угол столовой (где висела клетка), не привлекая их внимания, часами смотрел, как они клюют зерна конопли, как купаются и пьют воду, как вре­менами вздорят между собой.

Ни одна самая дорогая игрушка не доставляла мне столько удо­вольствия, как эти чижики. Через несколько дней меня постигло несчастье — во время кормления самочка вылетела из клетки и выпорхнула в открытое окно. Я плакал навзрыд буквально целый день, решив, что оставшийся самец непременно умрет с тоски по своей подруге. Моя мать сбилась с ног, ища по всему городу такую же птичку, чтобы заменить мою потерю. Но мы жили в городе, где ловлей птиц мало кто занимался, и птичку достать было труд­но. Я успокоился лишь тогда, когда мне было обещано купить птичку при первой возможности. Действительно, через несколько дней это обещание мать выполнила: мне принесли птичку, которая снова повергла меня в уныние. Новая «чижиха» была раза в три больше моего самца чижа, имела толстенный клюв и лишь опере­нием напоминала улетевшую самочку. Вспоминая ее теперь, я знаю, что это была самка зеленушки, которую подсунули моей матери под видом чижихи. Она стала бить моего чижика, и ее с моего согласия выпустили, так что у меня снова остался только один чижик.

Против моих ожиданий чижик не погиб от одиночества, а очень скоро привык к своей клетке и ко мне и стал много петь. Этот чиж прожил у меня года 3 и, несмотря на то, что у меня уже были дру — гае птицы, он всегда был самой лучшей и самой любимой из них.

С тех пор прошло много лет, я держал в клетках самых раз­нообразных птиц, пожалуй, всех, каких только можно было до­стать на птичьих базарах, в зоологических магазинах Москвы и поймать самому, но ни одна из птиц не доставляет мне столько удовольствия, как простые, обыкновенные чижи. Некоторые птицы чудесны по своей окраске, в этом отношении никто не может срав­ниться с волнистыми попугайчиками — зелеными, синими, жел­тыми, белыми и голубыми, которые похожи на какие-то изуми­тельные летающие цветы; другие особенно привлекательны своим пением — я больше всего люблю песни певчих дроздов; третьи симпатичны своим спокойным, ровным благодушием и тем, что быстро привыкают к хозяину — снегири; четвертые доставляют /удовольствие своей ловкостью и живостью — разнообразные сини­цы. Чижи же воплощают в себе в равной мере все эти качества. Понятно, что отдельные чижи, так же как и все птицы, имеют свои, часто резко выраженные, индивидуальные качества, отлича­ющие одного от другого и делающие их непохожими друг на друга, но в массе они обладают всеми свойствами, о которых я говорил и которые делают их столь привлекательными для содержания в, клетках. За многие годы, в течение которых я имел птиц, у меня перебывало много десятков чижей, и о некоторых из них я хочу рассказать здесь.

Студенческие годы в Москве. Я нашел себе очень уютную и удобную комнату в московском «Латинском квартале» на Малой Спиридоньевке. Мои хозяева — милейшие люди, всячески ухажи­вающие за мной. У меня скоро экзамены. В первое же воскресенье, после переезда в новую комнату, я покупаю себе на Трубном рынке большую клетку и штук восемь самцов чижей. Всех их я, конечно, устраиваю в своей комнате. Хозяева никаких неудоволь­ствий не выражают. Других птиц я не завожу, а свободное время вожусь возле своих чижей. Один из них оказывается с очень свар­ливым характером: заняв кормушку, даже не будучи голоден, он злобно шипит на остальных, не позволяя им садиться не только на кормушку, но и на дно клетки; ясно, что в общежитии он нетерпим, и я его выпускаю. Остальные удивительно быстро привыкают ко мне. Утром, когда я ставлю им в клетку корм, они, не дожидаясь, пока кормушка будет на дне клетки, садятся на нее или летят ко мне на руку. Поют они все беспрерывно. Через несколько дней пробую выпускать чижей из клетки. Они летают по комнате, но, проголодавшись, тотчас же идут за кормом в клетку. На ночлег мои чижи устраиваются на багетах гардин и на шнурах от электри­ческой проводки. Утром, когда я просыпаюсь, один или два чижа сидят у меня на подушке, прыгают около головы и ведут себя не­зависимо и свободно. Если я сажусь за стол заниматься, чижи скачут по столу, садятся на книги и бумаги. Вообще чижи и я жи­вем в полной дружбе. Но однажды хозяева обратили внимание на то, что мои птички слишком уж пачкают обои, электропроводку, гарди­ны и подоконники, и передо мной была поставлена дилемма — ком­ната без чижей или я без комнаты. У меня скоро экзамены, искать новую комнату было хлопотно, пришлось пожертвовать моими маленькими друзьями и выпустить их.

В большой вольере у меня живут вместе чижи, горные чечетки, зяблики, реполовы и другие птицы. Как-то раз ночью в вольеру забралась мышь. Перепуганные птицы отчаянно забились по клет­ке и одна из чечеток, зацепившись за проволочкую сетку, сломала себе лапку. Лапка некоторое время висела на тоненьком сухожи­лии, затем отвалилась, и птичка осталась на коротенькой культяп­ке. Конечно, птичка приболела, ей очень трудно стало слетать за кормом и она большую часть дня сидела нахохлившись, на одной из верхних жердочек вольеры. Два или три’ чижа проявили к боль­ному товарищу исключительное внимание и заботу — они по не­скольку раз в день подлетали к чечетке и кормили ее из клювиков до тех пор, пока лапка ее не зажила совсем и она не поправилась полностью.

У моего сына Игоря в маленькой клетке жила чижиха, которая служила ему манной птичкой. Чижиха скоро сделалась совершен­но ручной, брала корм из рук и приветливо попискивала, когда кто-нибудь подходил к клетке. Игорь выпускал ее в сад, на расту­щее около крыльца грушевое дерево; чижиха оставалась на дереве до тех пор, пока Игорь не подходил к нему, поднимал руку ладонью вверх, с насыпанной на ней коноплей или подсолнечными семеч­ками. Чижиха сейчас же слетала, садилась на руку, и Игорь в таком положении вносил ее в комнату.

Наблюдать за стайкой чижей, летающей где-нибудь по ольхо­вым и березовым рощицам, доставляет большое удовольствие. Птич­ки доверчивы, непугливы и позволяют подходить к ним на несколько шагов. Чижи очень ловко прицепляются к ольховым шишкам вниз спинками и выбирают из них семена. Часто тоненькие верхние ветки гнутся под их тяжестью, и тогда чижи раскачиваются на них, как на качелях.

Чижей ловят самыми разнообразными способами. На доверчи­вости и непугливости чижей основана ловля их на месте кормежки при помощи так называемого подпуска. Подпуск — это длинное, тонкое удилище или жердь, к концу которой привязана или петелька из конского волоса, или намазанный клеем прутик. С таким под­пуском подходят к дереву, на котором кормится стайка чижей, и осторожно подводят его к какой-нибудь птичке, затем быстрым движением или набрасывают петельку на птичку, или прикасаются к ней прутиком. Птичка прилипает и вместе с прутиком падает на землю.

Как я уже упоминал, чижей можно держать в самых разно­образных (больших и маленьких) клетках, и везде они чувствуют себя одинаково хорошо.

Итак, непременно поймайте или купите себе чижика и вы уви­дите, что он доставит вам гораздо больше удовольствия, чем я написал об этом здесь.